Он говорил без пафоса, буднично, как будто докладывал на штабном совещании. Но за этими скупыми словами стояла гигантская ответственность, риск и мастерство настоящего полководца. Он сумел разглядеть слабое место, собрать мощный кулак и нанести удар в нужный момент. Не просто так ему дали генерала.
— А дальше… дальше я был сильно удивлен, что фрицы сдриснут из города, бросая тяжелую технику и раненых, — после длинной паузы сказал прадед. — Не так уж сильно мы им врезали. Выходит, что это не мои танкисты на них так повлияли, а вы, ребята! — Петр Дмитриевич по очереди оглядел моих товарищей и добавил слегка дрогнувшим голосом: — И спасибо вам троим, что вернулись в город, чтобы вызволить Игоря из лап контрразведки. Мне сказали, что вы сделали это чуть ли не самовольно, вопреки приказу командования на эвакуацию. Благодарю вас от всей души, парни, за спасение сына!
Генерал медленно поднялся и по очереди пожал руки моим соратникам.
— Да что вы… товарищ генерал, не стоит благодарности… — ошеломленно произнес Валуев. — Мы бы пионера никогда не бросили!
— Надеюсь, товарищи, что вы и впредь присмотрите за Игорем! Он — единственное, что у меня осталось! — Прадед бросил взгляд на портрет жены и в его глазах блеснули слезы. — Я не могу обеспечить его безопасность, да и не желаю прятать где–то в тылу парня, личное кладбище которого перевалило за три сотни, но он порой бывает… горяч. Прикройте его, ребята!
И столько отцовской заботы было в этих простых словах, что парни только кивнули, не в силах говорить. А лицо прадеда, после секундной слабости, вновь стало строгим.
— Третий тост, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали на всю комнату. — За тех, кто остался там. За тех, кого нет с нами за этим столом. За павших товарищей. За… Надю.
Мы встали следом за генералом, и выпили молча, не чокаясь.
Потом я поставил стопку, отодвинул стул и подошел к окну. Снаружи на бледно–голубом зимнем небе всё еще ярко светило солнце. Улица Горького тонула в глубоких неубранных сугробах и была непривычно пустынной. Лишь изредка по ней проносились одиночные машины — исключительно грузовики, ни одной легковушки. А еще на улице было очень тихо. Совершенно не чувствовалось, что до Нового года осталось всего несколько часов. Впрочем, жителям сейчас не до праздника.
Я прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь «рассортировать» свои чувства. Во мне крутился довольно сложный клубок эмоций. Горечь утраты, которая никогда не отпустит. Ярость, которая требовала новых целей, новых врагов для уничтожения. Усталость — не физическая, а та, что накапливается в душе от ежедневного созерцания смерти. И странная, почти иррациональная гордость. Не за ордена. А за то, что мы смогли. Сделали то, что казалось невозможным. Нанесли удар в самое сердце военной машины врага. И выжили…
Ко мне тихо подошел Пётр Дмитриевич. Он встал рядом, тоже глядя на искрящиеся на солнце сугробы за окном. Пахло от него табаком, шинельным сукном и чем–то неуловимо родным. Он положил тяжелую, жилистую руку мне на плечо. Не как генерал — как отец. И очень тихо, так, чтобы слышал только я, спросил:
— Как же мы теперь будем жить без мамы?
Вопрос повис в прохладном воздухе комнаты. Я смотрел на светлый прямоугольник окна, в котором смутно отражались наши силуэты. Ответ пришел не сразу. Он сформировался где–то в глубине души, из ярости, скорби и железной решимости мстить.
— Будем жить, папа, — сказал я наконец, и мой голос прозвучал предельно твердо. — Будем жить и воевать. До победного конца. И помнить. Не только маму, но и всех погибших товарищей.
Nota bene
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.