Мы провели в развалинах около получаса, промерзнув в своих тоненьких шинелях до костей, но больше ничего существенного не нашли. Немецкие солдаты прочесали здание после боя — и ничего ценного не оставили. Холод стал невыносимым, и мы решили вернуться в штаб, пока наше отсутствие не вызвало лишних вопросов.
Дежурный, оторвавшись от бумаг, приветливо кивнул нам, как старым знакомым.
— Нашли что–нибудь интересное, господа офицеры?
— Нашли огневую позицию пулеметчика. Он явно хорошо подготовился к обстрелу. Нам повезло, что потери оказались такими небольшими — с той точки он мог положить гораздо больше наших солдат.
— Наверное вы, Шварц, сбили ему прицел своим ответным огнем! — вроде как похвалил оберлейтенант. — Идите отдыхать. Гефрайтер, проводи господ офицеров в свободную комнату.
Автоматчик, практически брат–близнец убитого часом ранее, провел нас на третий этаж, в небольшой кабинет какого–то мелкого партийного функционера. Комната была загромождена массивным письменным столом и огромным кожаным диваном с высокой вертикальной спинкой.
— Располагайтесь, господа офицеры, — сказал сопровождавший нас солдат, подавая два тонких солдатских одеяла, колючих на ощупь. — Утром разбудим.
Дверь закрылась. Я, сбросив шинель и фуражку, плюхнулся на диван. Пружины жалобно заскрипели, взметнулось облачко пыли. Виктор, скинув сапоги, устроился прямо на столе, завернувшись в одеяло с головой. Снаружи доносились отдаленные выстрелы, редкие пулеметные очереди. Оккупированный город не спал. Он выл от боли и ненависти. И где–то там, среди развалин, прятался Вадик Ерке, неся на себе груз секретов, которые могли стоить жизни десяткам наших людей.
Я уже начал проваливаться в легкую, нервную дремоту, когда до меня донесся голос Артамонова. Он говорил очень тихо, словно для себя, но при этом, не забыв о конспирации, на немецком.
— Знаешь, Игорь… летом, во время боев… мне было страшно. Но, в то же время была ясность… я был среди своих… А враги были впереди. Я стрелял в них, они стреляли в меня. Здесь же… здесь всё иначе.
Витя замолчал, прислушиваясь к очередному отдаленному выстрелу.
— Я только сейчас понял, что такое настоящий страх. Когда видишь врагов не в прицел, а рядом с собой. И сидишь не в окопе, а ходишь среди них. В городе, который они буквально сожрали, медленно разжевав. Тогда, в Лозовой, я, если честно, не успел этого осознать — все прошло довольно быстро, да и старик прикрывал нас надежно, как скала. А здесь я словно голый… Я был готов к перестрелке, к прорыву с боем… но я не был готов к этому. К этому ощущению, что ты среди врагов, которые так похожи на обычных людей…
Он снова замолчал, и было слышно, как он сглатывает.
— Там, на КПП, когда тот автоматчик смотрел наши документы… у меня внутри всё сжалось в ледяной комок. Я думал: Сейчас он что–то заподозрит. Скажет что–то не то. И мне придется… мне придется убить его. Просто потому что наша легенда важнее его жизни. А он ведь мой ровесник, совсем молодой парень… И это… это гораздо страшнее, чем идти в атаку — там не видишь их лиц.
Его голос дрогнул. Он рывком сел на столе, кутаясь в одеяло.
— В этом и есть весь ужас войны, Витя, — что нам приходиться убивать… этих… тварей. Брать грех на душу, — вздохнул я, глядя в темный потолок. — Не мы выбрали такую судьбу — они решили сами, когда напали на нашу страну. И теперь вопрос стоит так: или мы их, или они нас. Причем, если победят они, то уничтожат на нашей земле всё живое. Убьют всех, кого ты знал — девушек, женщин, стариков, детей… Их надо остановить, даже ценою своей жизни, ценою своей души!
Витя молчал почти минуту, но потом продолжил тем же сбивчивым шепотом.
— Я боюсь не смерти, Игорь. Я боюсь ошибиться. Боюсь подвести тебя, подвести командование. Боюсь, что мой немецкий язык не будет достаточно хорош, что меня выдаст акцент. Боюсь, что взгляд будет не тот. Боюсь, что не смогу выдержать этого давления, этой лжи, в которой мы живем каждую секунду.
— Это нормально, Витя, — успокоил я напарника. — Не боятся только умалишенные, не осознающие опасности. Мы делаем тяжелую, но очень нужную работу. Просто пойми это и работай спокойно.
Витя медленно лег и вроде бы действительно успокоился. Но минут через пять, когда я снова начал проваливаться в сон, Артамонов снова начал шептать, уже не обращаясь ко мне, а просто выплескивая всё накопившееся на душе.