— Хитро придумал! — похвалил я. — Когда заберем?
— Да, чего тянуть? Сегодняшней ночью! — оторвался от стены Вадим. — Дай мне пару часиков на отдых, а то умотался до полной потери пульса. Как обстоят дела с эвакуацией? Она предусмотрена?
— У нас есть три точки для выхода. Все они западнее города. На каждой нас ждет группа бойцов Осназа.
Ерке кивнул, но в его глазах не было радости. Напротив, они стали еще более мрачными.
— Игорь… есть еще кое–что. Касается лично тебя.
Я насторожился. Его тон стал слишком серьезным.
— Что случилось?
— Твоя мать… Надежда Васильевна…
Сердце у меня упало куда–то в пятки. Я почувствовал, как кровь отливает от лица.
— Что с ней? — голос мой прозвучал неестественно громко в тишине подвала.
Ерке помолчал, подбирая слова.
— Она не успела эвакуироваться. Когда немцы ворвались в Смоленск, группа штабных работников, в основном женщины, переводчицы и машинистки, пыталась прорваться на юг, к своим. Но их отрезали… и взяли в плен.
Мир вокруг меня поплыл. Я слышал его слова, но мозг отказывался их воспринимать. Моя прабабушка… в плену. У этих тварей.
— Откуда… откуда ты знаешь? — с трудом выдавил я.
— Днем я встретил в городе одну из машинисток. Она местная, поэтому смогла сбежать по пути, когда их везли обратно в Смоленск. Спрыгнула с грузовика и скрылась в развалинах. Она мне всё это и рассказала. Их там человек двадцать и они… — Ерке снова сделал паузу, — они сейчас в руках абверовцев. В здании штаба фронта.
Внутри у меня все оборвалось. Я закрыл глаза, пытаясь совладать с накатившей волной бессильной ярости. Руки сами сжались в кулаки.
— Игорь… — голос Ерке вернул меня к реальности. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Но задание… Досье… Оно важнее. Оно важнее одной жизни, даже самой дорогой. Мы должны его доставить. Командование ждет.
Он был прав. Абсолютно, на все сто процентов прав. Задание — превыше всего. Освобождение одного человека, даже самого близкого, не стоило срыва операции государственной важности. Тем более что после переноса моего сознания в тело деда, я так и не удосужился встретиться с прабабушкой и помнил лишь ее образ с черно–белых фотографий из семейного альбома. Хрупкая женщина с болезненно–худым лицом и длинной светлой косой. Фактически, она была для меня дальним родственником, которую я никогда не видел живой.
Но где–то в глубине, в неведомых закутках мозга семнадцатилетнего парня, бушевала настоящая буря. «Это моя мать! — пульсировал в висках голос деда. — Та самая, которая читала мне сказки на ночь, которая поправляла мне одеяло и кормила с ложечки, когда я болел, которая мазала зеленкой разбитые коленки, которая… которая была здесь, в этом же городе, в паре километров от меня, в лапах безжалостных убийц».
Я медленно открыл глаза и встретился взглядом с Вадимом. Он смотрел на меня с пониманием и… с жалостью.
— Я знаю, Игорь. Я сам… — Ерке не договорил, но я понял. У каждого на этой войне была своя боль.
— Мне нужно… подумать, — хрипло сказал я и, развернувшись, пошел прочь от него, к выходу из бункера.
Я снова выбрался во двор. Морозный воздух обжег легкие, но не смог остудить пожар внутри. Я стоял, уперевшись руками в холодные кирпичи фундамента, и смотрел в черное, звездное небо. Из трубы печки все еще шел легкий, почти невидимый дымок.
Задание. Или мать.
Хладнокровный расчет против слепого, животного инстинкта.
Я ненавидел немцев. Ненавидел их всеми фибрами души за то, что они сделали с моей страной, с моим народом. И теперь они схватили мою мать. Они поставили меня перед выбором, которого не должно было быть.
«Задание важнее, — безжалостно твердило сознание. — Ты солдат. Ты выполняешь приказ. Сотни, тысячи жизней могут зависеть от этих бумаг. Ты не имеешь права».
Но где–то глубоко внутри, под слоями холодной логики и военной необходимости, проснулось что–то первобытное и неистовое, которое буквально кричало: «Она твоя мать! Спаси ее!»
Эта дилемма разрывала меня на части. Я сжал виски пальцами, пытаясь заглушить внутренний голос. Что бы ни случилось, решение предстояло принять мне. И это решение, я знал, будет самым тяжелым в моей жизни. В обеих моих жизнях.