Я уткнулся лицом в грязный снег, чувствуя, как ледяная волна катится вдоль позвоночника. Над головой прошла еще одна очередь, пули попали в стену дома впереди нас, оставив на обшарпанном кирпиче свежие шрамы. Воздух наполнился запахом пороха и крови. Поблизости рычали моторы нескольких мотоциклов.
Я слегка приподнял голову и огляделся, чтобы оценить ситуацию.
К нам быстро приближались три мотоцикла «Цюндапп КС–750» с колясками. На одном из них стоял «МГ–34», из которого по нам и стреляли. Охватив нас полукольцом, мотоциклы замерли метрах в десяти, не глуша двигатели. Немцы действовали быстро и слаженно. Трое солдат в побеленных известкой касках и маскхалатах поверх шинелей спешились и подошли ближе. Еще трое, в том числе пулеметчик, страховали их. Мы оказались в западне.
— А вот теперь, нам точно хана! — пробурчал я.
Сердце колотилось где–то в горле, но холодный рассудок взял верх: главное сейчас — не паниковать. Паника — смерть. Попробую схватиться за оружие — нас расстреляют без раздумий, тем более на открытом пространстве. Нужно было показать им, что мы не угроза. Или, по крайней мере, сделать вид.
— Nicht schießen! Kameraden, nicht schießen! Um Gottes Willen! Ich gehöre mir! Lieutenant Hans Riedel von der neunundzwanzigsten motorisierten Division! — заорал я с нотками истерики в голосе.
Немцы, услышав родную речь, замерли. А я начал очень медленно, чтобы не спровоцировать нервный выстрел, подниматься, высоко подняв руки. Внутри все сжалось в тугой, горячий узел.
— Не стреляйте! Товарищи, не стреляйте! Ради Бога! — повторил я на своем безупречном верхненемецком, вкладывая в голос всю гамму эмоций — от страха и отчаяния до радостного облегчения. — Я свой! Лейтенант Ганс Ридель из двадцать девятой моторизованной дивизии! Эти русские свиньи захватили нас в плен!
Оружие окруживших нас солдат все еще было направлено на меня, но на их лицах читалось явное замешательство. Они никак не ожидали увидеть перед собой немецкого офицера, хотя и облаченного в изгвазданную форму.
— О, господи, я думал, мы погибли! Они напали на нас вчера вечером, когда мы шли на вокзал! Моего товарища, лейтенанта Ланге, они убили сразу! — продолжал я, сыпля словами, как из ведра. — Меня ранили, я думал, конец… Тащили с собой, как вещь, хотели допросить, наверное… Черт знает что! Этот кошмарный холод, этот снег… Я всю ночь думал, что меня расстреляют!
Я старался говорить быстро, бессвязно и много, чтобы оглушить их потоком речи, чтобы они расслабились, услышав родной язык.
— Они просто дикари! Они грозились меня пытать! Я едва выжил… Один из них ударил меня прикладом, посмотрите! Я так рад вас видеть, вы не представляете! Этот ад наконец–то закончился! — молотил я без пауз, старясь встать так, чтобы немцы оказались друг у друга на линии огня.
Все это время я держал руки поднятыми и не делал резких движений. И, кажется, это сработало — стволы винтовок немного опустились, а солдаты перестали сверлить меня взглядами.
Высокий молодой гефрайтер с автоматом «МП–40» в руках, прервал мой поток сознания:
— Документы, господин лейтенант? У вас есть документы?
— Да, да, конечно! — закивал я с показным энтузиазмом. — Эти русские не успели их отобрать, когда напали на нас. Сейчас, я вам покажу…
Я медленно, очень медленно, сунул руку в карман брюк, демонстративно держа левую руку подальше от кобуры на поясе. Внимание немцев было теперь приковано к этому движению. Это была их роковая ошибка.
Мои пальцы сжали рукоять «Браунинга» и аккуратно потянули его наружу, одновременно опуская предохранитель. Патрон уже был в патроннике, оставалось лишь нажать на спусковой крючок. Медленно и плавно, чтобы не зацепился за полы мундира и шинели, вытащив пистолет, я резко ускорился и выстрелил от бедра в ближайшую цель — гефрайтера. Пуля попала ему в грудь. Он даже не успел удивиться, только охнул и отшатнулся.
А я уже валился в сторону, чтобы выйти из–под прицела врагов. Второй выстрел сделал в падении, угодив в живот щуплому солдатику, третий выстрел прозвучал уже с земли, поразив оставшегося фрица в голову, снизу вверх под челюсть.