Гурам Петрович, крепкий и жилистый мингрел с короткими седыми усами и руками, словно выкованными из стали, учил меня не столько рукопашному бою, сколько искусству уворачиваться и использовать инерцию противника против него самого, заканчивая каждый прием молниеносным ударом в болевую точку. Его методика была далека от спортивной — это была наука быстрого убийства в условиях тотального ограничения в пространстве. В специально построенном макете мы отрабатывали схватку в коридоре и купе вагона поезда.
— Используй левую руку, боец, — говорил он своим мягким, певучим голосом. — Большинство людей — правши и подсознательно ожидают удара справа. А ты бей ребром ладони, по горлу. Быстро, коротко. И все, фриц уже не крикнет.
Антон Иванович, сухопарый, с «благородным» лицом потомственного дворянина и цепкими, длинными пальцами, был мастером ножевого боя. Его занятия и вовсе напоминали странный, почти медитативный ритуал.
— Нож, Игорь, это не просто железка, — наставлял он, закладывая за спину руки и не спеша прохаживаясь по кругу. — Это продолжение твоей воли. Ты должен чувствовать его, как часть себя. Держи легко, не сжимай, а то рука устанет. Помни — одно движение. Одно. В сердце, в печень, в шею. И назад.
Я мысленно окрестил эти занятия «физиотерапией для убийц». Но нельзя было не признать — их методы работали. Мое тело, ослабленное ранением и долгим лежанием на госпитальной койке, постепенно возвращало утраченную гибкость, координацию и, что важнее всего, уверенность.
Утром, за завтраком, наша группа из шести человек собралась в небольшой столовой, больше похожей на домашнюю кухню. Виктор Артамонов, уже успевший приобрести здесь репутацию вундеркинда благодаря своим лингвистическим способностям, что–то оживленно обсуждал с Михаилом Барских. С Мишей, худощавым высоким брюнетом, мы вместе выбирались из ада Приграничного сражения на Западной Украине в июне. Он был одним из немногих, кто знал меня еще «до» — до того, как сознание пятидесятилетнего инженера вселилось в тело его шестнадцатилетнего деда.
Тут дверь распахнулась, и в столовую вошел наш преподаватель по радиоделу, сутулый, вечно озабоченный Илья Самуилович. Его лицо было белее снега за окном.
— Внимание, — его голос, обычно тихий, прозвучал резко и громко, заставив всех замолчать. — Только что по спецсвязи поступило сообщение. Немецкие войска перешли в массированное наступление на центральном направлении, на участке Западного фронта.
В столовой повисла гробовая тишина. Слышно было, как посвистывает на плите закипающий чайник.
— Прорыв севернее Смоленска. Город в оперативном окружении. Штаб фронта, находившийся на его окраине, подвергся атаке. 2–я танковая группа под командованием Гудериана стремительно продвигается на восток.
У меня похолодело внутри. Несмотря на все наши усилия, несмотря на разгром Клейста на юге, история катилась по старой, ухабистой колее. Фактически, началась операция «Тайфун». Только на два с половиной месяца позже. Морозы, сковавшие грязевую распутицу, дали немецкой технике необходимую мобильность, которой ей так не хватало осенью. Выходит, что разгром танковой армии Клейста лишь отсрочил неизбежное? Или дал нам шанс, который мы не сумели использовать? Ледяной ветер, бивший в оконные стекла столовой, казался теперь предвестником чего–то гораздо более страшного.
Витя первым нарушил тишину, стукнув кулаком по столу так, что задребезжала посуда.
— Черт! Значит, всё зря? Немцы все равно рванули к Москве? А в штабе фронта… Там же Вадим… лейтенант Ерке…
Я молча сжал кулаки под столом. Кроме Вадима, в том же штабе должна была служить переводчицей Надежда Васильевна Глейман — моя прабабушка, жена полковника Глеймана.
— Игорь? — настороженно сказал Мишка. — Ты снова зубами скрежещешь!
— Просто… просто… — я с трудом разжал сведенные челюсти. — Просто… Там моя мать! В Смоленске… в штабе фронта…
Мишка кивнул, его лицо вытянулось от удивления. Одногруппники посмотрели на меня с сочувствием.
Однако, как бы нам не хотелось немедленно мчаться на запад, спасать своих и наказывать врагов, пришлось идти на занятия. Но рассказ Ильи Самуиловича о коротковолновых передатчиках я слушал вполуха. А перед глазами видел не радиосхему, а карту страны, на которой жирные черные стрелы устремились к Москве. Я чувствовал себя опустошенным. Все, что мы сделали на Днепре, все наши жертвы — оказалось неспособным переломить ход войны.
Ровно в полдень, когда занятие подходило к концу, дверь в класс открылась, и на пороге появился дежурный. Его взгляд сразу нашел меня.