Этот долбанный придурок караулил меня с неготовым для выстрела оружием!
Я отчаянно рванул рукоятку из паза, но тут сбоку мелькнула тень — возле меня оказался фельдфебель. Он двигался невероятно быстро — я даже не успел до конца понять траекторию его движения — лишь мелькнула скуластая, по–собачьи вытянутая морда с абсолютно пустыми, словно мертвыми, карими глазами. Его кулак описал короткую дугу и врезался мне в челюсть. Не было даже боли в привычном понимании. Мир просто взорвался ослепительной белой вспышкой, а затем мгновенно провалился в густой, черный, липкий ватный туман. Последнее, что я почувствовал — запах плесени и пыли от ковра, на которой ничком рухнуло мое тело.
Сознание возвращалось обрывками. Сначала — только звуки, искаженные, как будто из–под толстого слоя воды.
— … schweinehund! Donnerwetter noch mal! — это ругался фон Вондерер, его обычно спокойный, ровный голос сейчас был пронзителен от ярости и, как мне показалось, от испуга. — Идиоты! Кретины! Он чуть не убил меня!
Потом раздался другой голос, высокий, чистый, звонкий, почти мальчишеский, без тени волнения.
— Угрозы для вашей жизни не было, господин майор. Как вы и приказывали, магазины оружия часовых — пусты. Он не смог бы выстрелить, даже если бы снял предохранитель.
— Это не оправдание, Эрик! — зашипел фон Вондерер, уже чуть спокойнее. Послышался звук зажигалки, потом — глубокий вдох и выдох. Пряный запах турецкого табака снова пополз в моем направлении. — Он мог ударить, задушить, выбить глаз! Или схватить свой собственный пистолет со стола! Ваша задача — контролировать ситуацию полностью, а не на девяносто девять процентов! Моя безопасность должна быть на первом месте, фельдфебель!
— Простите, господин майор, — безропотно и все тем же звонким голосом ответил невидимый Эрик. — Но вы сами запретили надевать на него наручники.
Даже сквозь туман в голове я удивился, что у каменного истукана с лицом добермана вдруг оказался фальцет, как у юного солиста из церковного хора.
— А теперь, Эрик, я приказываю надеть на него наручники! — брюзгливо сказал фон Вондерер. — И поживее! Да, и принесите стул из допросной, а то этот вряд ли его удержит.
Мне грубо вывернули руки за спину. Холодный металл наручников сомкнулся на моих запястьях. Их затянули с такой силой, что тонкие дуги буквально впились в кожу, пережимая кровоток. Потом подхватили под мышки и, рывком приподняв, усадили на какое–то жёсткое массивное основание, явно не принадлежавшее к изящному гарнитуру этой гостиной. С трудом приоткрыв глаза, я понял, что сижу на чем–то, напоминающем электрический стул — основательном сооружении из толстых брусьев, оснащенном ремнями на ножках и подлокотниках.
Эрик, методично и молча, пристегнул меня, затянув ремни на ногах и поперек груди. Сразу стало тяжело дышать. В конце он притянул мою голову к высокой спинке стула. Теперь я смог бы двигать только глазами. Но я, на всякий случай, продолжил изображать глубокий обморок.
— Готово, господин майор, теперь он никуда не денется! — доложил фельдфебель.
— Отлично, Эрик! — сказал фон Вондерер, и сел в свое кресло за столом. — Он в сознании?
— Еще нет! — заглянув мне в лицо, ответил фельдфебель. — Позвольте вопрос, господин майор?
— Спрашивай, Эрик! — тяжело вздохнул фон Вондерер.
— Зачем мы вообще возимся с этой русской свиньей, господин майор? У нас полно работы. Если вы считаете его диверсантом, то не лучше ли отправить его в подвал к остальным? Или просто застрелить здесь, как бешеную собаку. Зачем это театральное представление?
Я затаил дыхание, слушая ответ абверовца.
— Хороший вопрос, фельдфебель, — сказал фон Вондерер, и в его голосе снова появились знакомые нотки интеллектуального самолюбования. — Я объясню. Этот человек… он не просто вражеский диверсант, надевший нашу форму. Он — вызов лично мне. Он умён, дерзок, абсолютно бесстрашен и фанатично предан своей варварской идее. Сломать такого — это высшее профессиональное достижение для офицера разведки. Заставить его самого, добровольно, признать превосходство нашей расы, нашей системы, нашего образа мысли… а потом, — фон Вондерер сделал паузу, и я услышал, как он с наслаждением затягивается сигаретой, — а потом, когда он уже даст все показания, когда мы вынем из него всю информацию, как косточки из спелой вишни… тогда его можно будет вышвырнуть. Как ненужный инструмент. Расстрелять самим или отправить в концлагерь для показательной казни. Но сначала — сломать. Это дело принципа. Моего личного принципа.