— Что за мотоцикл? — резко спросил фон Вондерер.
— «Цюндапп КС–750», господин майор, — ответил Эрик.
— Наш мотоцикл? — уточнил фон Вондерер.
— По описанию очень похож на тот, который угнали ночью возле музея, господин майор, — размеренно, как механический автоматон, ответил Эрик. — С пулеметом «МГ–34» в коляске.
— Это там, Эрик, где диверсанты перестреляли шесть наших солдат? — спросил фон Вондерер, потирая виски указательными пальцами.
Фельдфебель только кивнул в ответ.
— Интересно, Эрик, чего хотели нападавшие? — призадумался фон Вондерер, бросив на меня острый взгляд, словно подозревал соучастие. — Это было похоже на попытку штурма?
— Сомнительно, господин майор, — мотнул головой фельдфебель. — Штурмовать здание такими ничтожными силами? Они, конечно, фанатики, но ведь не самоубийцы. К тому же, они ведь даже не пытались прорваться в подъезд. Просто обстреляли пост и уехали.
— Тогда в чем была цель нападения, Эрик? Убить часовых? — снова глядя на меня, спросил фон Вондерер. — Но зачем? Так явно подставиться…
— Интересная деталь, господин майор: на стене дома во внутреннем дворе, там, где, судя по следам на снегу, некоторое время стоял их мотоцикл, обнаружили странный знак — начертанные обломком кирпича три горизонтальные черты. И одна вертикальная, слева от них, — монотонно доложил Эрик, а после небольшой паузы добавил, и в его звонком голосе впервые прозвучала неуверенность: — Мы сфотографировали этот знак. Но что это означает — неизвестно.
Внутри у меня все перевернулось. Ерке и Кожин не ушли. Они оставили мне сообщение: «Привет, Игорь. Мы живы. Мы тебя не бросили. Мы здесь». Раненые, изможденные, но нашедшие в себе силы не просто бежать, а совершить эту безумную, дерзкую вылазку. Парни обстреляли пост не для того, чтобы прорваться ко мне — это действительно было бы самоубийством. Они сделали это, чтобы привлечь внимание к своему посланию. Понятному только мне. Это была крупица надежды, брошенная в черную воду отчаяния.
Фон Вондерер молчал, погруженный в размышления. Потом медленно поднялся из–за стола, подошел к окну и долго смотрел на улицу, закурив новую сигарету.
— Черточки, значит… — тихо проговорил он, больше сам для себя. — Интересно. Очень интересно. Эрик, увеличьте охрану по периметру в два раза. И принесите мне фото этого «шедевра». Наши русские друзья любят играть в кошки–мышки. Что ж… посмотрим, кто кого переиграет.
Фон Вондерер обернулся от окна, и его взгляд, холодный и цепкий, упал на меня. Он смотрел долго, словно пытаясь понять, что творится у меня в душе после доклада фельдфебеля. Потом потушил сигарету в пепельнице и вытер пальцы белоснежной салфеткой. Майор проделывал все это с театральной медлительностью, явно наслаждаясь своей властью и моей беспомощностью.
— Дорогой Игорь, наше замечательное общение зашло в тупик. Ты не желаешь быть разумным. Я не желаю тратить время впустую. Значит, нам нужен новый… стимул! — сказав это, майор кивнул Эрику.
Фельдфебель, не проронив ни слова, развернулся и вышел из комнаты. Его шаги затихли в коридоре.
— Ты помнишь, я упоминал одну нашу пленную? Переводчицу? — майор сел за стол и снова закурил. — По фамилии Глейман. Ты — Глейман, и она — Глейман. Любопытное совпадение, не правда ли?
Дверь открылась. Фельдфебель грубо втолкнул в комнату женщину лет сорока.
Это была она — прабабушка, я узнал ее сразу, хотя никогда не видел воочию, только на пожелтевших фотографиях из семейного альбома. Даже здесь, в сорок первом году, мне не удалось с ней увидеться, только пару раз поговорить по телефону. И вот теперь такая встреча…
Она была худощавой, даже хрупкой на вид, в перепачканной известкой зеленой гимнастерке и темно–синей форменной юбке. На ногах — изящные, видимо сделанные на заказ, хромовые сапоги. Темно–русые волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями на лоб и виски. Лицо — бледное, осунувшееся, с большими серыми глазами, в которых читалась смертельная усталость. А на левой щеке, от скулы почти до подбородка, расцветал чудовищный, багрово–синий синяк.
Сердце у меня упало куда–то в живот, а потом с силой рванулось в горло, застучав, как отчаянный молоток.
— Садитесь, фрау Глейман, — с издевательским радушием предложил майор. — Прошу прощения за столь раннее приглашение в гости, но обстоятельства требуют вашего присутствия.
Эрик, положив ей на плечо руку, усадил прабабушку на «венский» стул. Она села, выпрямив спину, сложив ладони на коленях. На меня она не смотрела. Вообще. Ее взгляд был устремлен куда–то в пространство перед собой, в точку на загаженном ковре. Но в ту долю секунды, когда она переступала порог, я поймал в ее глазах вспышку — она узнала сына. Но мгновенно оценила ситуацию и не выдала себя даже звуком — раз сын в немецкой форме, значит, на задании.