Фельдфебель стоял, глядя на Надежду Васильевну своими мертвыми глазами, и лишь слегка кивнул, как будто речь шла о погоде. На лице фон Вондерера расплылась мерзкая, самодовольная улыбка. Он добился своего. Нашел слабое место.
Я смотрел на свою прабабушку. Она сидела, опустив голову, растрепавшиеся волосы скрывали ее лицо. Плечи слегка вздрагивали. От боли? От унижения? Или от ярости? Я не знал. Во мне боролись два человека: хладнокровный «попаданец», знающий, что любое слово сейчас — смерть для нее, для меня, для дела, и семнадцатилетний парень, для которого эта избитая женщина — мать. Родная кровь. И этот парень орал внутри меня от бессилия и ненависти.
Майор, удовлетворившись произведенным эффектом, сделал круг по комнате, потирая руки. Он был на вершине успеха.
— Ну что, Игорь? Решай. Время — деньги. Говори, или мы начнем…
Он не успел договорить.
Это произошло так быстро, что мозг не сразу осознал увиденное. Надежда Васильевна, которая секунду назад сидела сгорбленная и разбитая, вдруг прыгнула со стула из сидячего положения, как разжатая пружина. Ее тело, худое и легкое, обрушилось на фон Вондерера, и сбило его с ног. С глухим стуком они рухнули на пол, на загаженный ковер. Майор попытался оттолкнуть ее, но женщина вцепилась зубами в его нос, а руками — в уши.
Раздался пронзительный вопль фон Вондерера — смесь дикой боли, ужаса и ярости. Он забился под ней, силясь освободиться, но ее хватка была железной.
Фельдфебель, на собачьей роже которого промелькнуло нечто вроде удивления, бросился к сцепившимся телам. Он схватил женщину за плечи, пытаясь оторвать, но не вышло. Автоматчики явно растерялись от такого «перформанса» — стволы «МП–40» качнулись в сторону схватки на ковре, но тут же вернулись ко мне.
Я рванулся, дергаясь всем телом, как рыба на крючке. Ремни впивались в грудь, ноги, лоб. Стул скрипел и подпрыгивал.
Эрик, поняв, что просто так женщину от начальника не оторвать, нанес несколько сильных ударов, целясь по почкам и позвоночнику. Но Надежда Васильевна только мотала головой, как бультерьер, не разжимая челюстей. Это была ярость загнанного зверя, последний, отчаянный акт сопротивления. Она защищала сына. Ломала игру палачу самым простым и страшным способом — провоцируя свою смерть.
И добилась своего — фон Вондерер, сунул руку в карман брюк, вытащил оттуда маленький, плоский пистолет — «Маузер М1910», и, не целясь, просто уткнув дуло в бок навалившейся на него женщине, нажал на спуск.
Выстрел прозвучал в комнате, как хлопок. Тело Надежды Васильевны дернулось. Но она не ослабила хватку. Майор, обезумев от боли и ужаса, нажал снова. И еще. И еще. Он стрелял, пока курок не стал щелкать вхолостую. Только тогда ее челюсти разжались. Только тогда Эрик смог оттащить ее обмякшее, безвольное тело и отшвырнуть в сторону, к стене, под акварели с видами Смоленска.
Фон Вондерер, весь залитый кровью, с дырой вместо носа, катался по полу, зажимая лицо руками и хрипло выкрикивая на родном языке:
— Diese widerliche alte Schlampe hat mir die Nase abgebissen! Verdammt! Sie hat mirdie Naseabgebissen!
А я смотрел на тело прабабушки. Она лежала на боку, лицом ко мне. На зеленой гимнастерке, ниже ребер, виднелись небольшие, очень аккуратные пятна. Серые глаза были широко открыты, но в них уже не было ни боли, ни ярости. Только какое–то невероятное спокойствие — она выполнила свой долг матери и бойца, сломала проклятому врагу его бесчеловечную игру. Губы Надежды Васильевны шевельнулись. Мне показалось, что ее последними словами были «прощай, сынок». Произнеся это, она закрыла глаза и затихла.
И тогда во мне что–то оборвалось. Сорвалось с цепи. Отступило рациональное мышление человека из будущего. Я пронзительно завыл, как волк, дергаясь в своих путах, чувствуя, как слезы сами собой хлещут из глаз. Мой отчаянный дикий, первобытный крик заглушил стоны майора. Автоматчики в страхе отшатнулись.
Эрик, непроизвольно поморщившись, шагнул в мою сторону и четко, акцентированно «зарядил» мне в челюсть. Прихваченная ремнем голова даже не мотнулась, а вой не прекратился. Тогда фельдфебель ударил в печень, угодив точно в шрам от раны.