Я собрался с силами и крикнул, вернее, попытался крикнуть, но лишь просипел:
— Эй! Кто там! Воды! Ради бога, дайте воды!
За дверью смолкли.
— Слышал? Кто–то зовет, — сказал молодой, Гюнтер. — Воды просит. По–немецки…
— А кто у нас тут сидит? — без любопытства спросил Карл.
— Ребята сказали, что парень в нашей форме. Ночью вышел на пост. Сказал, что из двадцать девятой мотодивизии. Его приняли за русского диверсанта и скрутили, — ответил Гюнтер. — Давай глянем? Может ему помощь требуется.
— Ну и охота тебе возится? Пусть валяется, дознаватели разберутся, — буркнул Карл, но в его голосе не было настоящей жестокости, скорее усталое равнодушие.
— Давай дадим воды. Мало ли… Вдруг он действительно… свой. Часовые с перепугу могли ошибиться.
Наступила длинная пауза. Судя по клубам дыма, охранники, грубо нарушая устав караульной службы, неспешно докуривали свои дешевые солдатские сигареты.
— Ладно, давай посмотрим, что это за гусь, — наконец сказал Карл. — Держи оружие наизготовку.
Послышался звук отодвигаемого тяжелого засова, затем скрип петель. В прямоугольнике тусклого света из коридора, такого яркого после полной темноты, что я зажмурился, возникла фигура немецкого солдата в шинели. Это был мужчина лет сорока, высокий, широкоплечий, ощутимо сильный. Он не стал сразу заходить, а для начала внимательно осмотрел помещение и оценил положение моего тела, скорчившегося на полу у стены.
Поняв, что прямой опасности от пленника нет, Карл вошел в камеру и, встав так, чтобы свет из двери падал на мое лицо, спросил:
— Ну, чего орал, чего хотел?
— Воды! Пить! — просипел я. И добавил нарочито плаксивым тоном: — Ради всего святого!
Второй охранник, тот, что помоложе, стоял в коридоре, но я видел его тень и ствол «МП–40», направленный на меня. Грамотные ребята, знают свое дело — один входит, второй страхует.
Карл еще раз внимательно осмотрел меня, буквально просканировал, задумчиво хмыкнул и бочком, не поворачиваясь спиной, вышел из камеры, прикрыв дверь. Вернулся он, впрочем, довольно быстро.
— На, пей! — сказал Карл, протягивая жестяную кружку.
Я отлепился от стены и потянулся к кружке. Поняв, что мои руки скованы за спиной, охранник поднес кружку поближе ко рту, и я принялся жадно пить, большими глотками, стуча зубами о край. Вода была ледяной, с привкусом металла и хлора, но показалась мне нектаром богов.
— Спасибо, — выдохнул я, и, почувствовав, что влага сняла сухость в горле, и можно говорить без сипа, торопливо добавил на своем безупречном немецком, имитируя баварский акцент: — Вы даже не представляете… Это кошмар. Чудовищная ошибка. Я лейтенант Ганс Ридель, двадцать девятая моторизованная дивизия. Ночью мы попали в засаду этих русских свиней, я чудом сумел вырваться… С трудом добрался сюда, думал, наконец–то я у своих… А меня избили, скрутили, бросили здесь, как животное…
Я сделал паузу, давая словам просочиться в сознание охранников. Взгляд Карла стал менее жестким, в глазах мелькнуло что–то вроде сочувствия.
— Руки… я совсем не чувствую рук! — продолжил я, и на глазах самопроизвольно появились настоящие слезы от боли и бессилия. — Пожалуйста… снимите наручники. Хотя бы на время. Я никуда не денусь, вы же видите. Я едва жив. Я немецкий офицер, разве со мной можно обращаться, как с недочеловеком?
— Ты откуда родом, Ганс? — спросил Карл, услышав родной баварский акцент.
— Из Фюссена! — ответил я.
— Бывал я в твоем городке… — задумчиво проговорил Карл. — Там же рядом этот… как его?.. ну, тот… ты должен знать, Ганс!
— Замок Нойшванштайн? — догадался я о проверке. — Я, как сапожник без сапог — всего один раз его посещал, еще ребенком.
— А на какой улице ты жил? — продолжил проверять меня Карл.
— На Кайзерплатц, в доме одиннадцать, — ответил я.
— Это в твоем доме на первом этаже пекарня? — вроде бы уточнил Карл.
— Нет, там парикмахерская! — возразил я. — Пекарня в доме напротив! Хвост лошади императора на постаменте посреди площади как раз в мое окно направлен!
Карл выпрямился и посмотрел на своего напарника в дверях. Я видел, как он колеблется.
— Гюнтер, что думаешь? Парень вроде не врет. Бывал я в Фюссене, вроде бы всё так и есть… Да и вид у него… Форма, конечно, грязная, но наша…
— Сам же говорил: пусть с ним дознаватели разбираются! — осторожно ответил Гюнтер из коридора.
— Так я и не предлагаю его отпустить! — усмехнулся Карл. — А только наручники снять.
— Приказа не было! — растерянно сказал Гюнтер. — Майор ничего не говорил.