Бережно вытерев оружие об рукав, я убрал «Браунинг» в карман брюк и огляделся. Пыль понемногу оседала. Возле простенка лежал труп автоматчика. Почему я без осмотра решил, что это труп? Так ведь живые люди обычно имеют голову, а у этого фрица ее не было — срезало стеклом. Рядом с ним валялся целый с виду «МП-40». Я шагнул вперед, чтобы подобрать автомат и чуть не грохнулся на пол, наступив на какой-то небольшой предмет, резко «уехавший» у меня из-под ноги. Сперва мне показалось, что это какая-то шкатулка или зажигалка, но, нагнувшись, я увидел — это запасной магазин к «Браунингу».
Я чуть не рассмеялся — горьким, истерическим смехом. Судьба, казалось, издевалась надо мной, подкидывая подарки в такой страшный момент. Я тут же схватил магазин и сунул в карман — он был в наших краях огромным дефицитом, редкой диковинкой. Затем я поднял «МП-40» и смахнул с него пыль. Первым делом, помня утренний «облом», убедился, что рукоятка взведения затвора не зафиксирована в предохранительном пазу. Автомат был готов к бою. Потом я снял с тела фрица ремень с кожаным патронташем на три магазина и опоясался. Теперь я был снова вооружен и чрезвычайно опасен.
Подойдя к проему на месте окна, куда я намеревался выпрыгнуть, я увидел, что снаружи ошивается около десятка немецких солдат. Авианалет, судя по всему, закончился — взрывов больше не слышно, самолеты в небе не ревут. Немцы вылезали из укрытий, перекликались, какой-то офицер уже начал командовать, размахивая руками. С каждой секундой фрицев на улице становилось все больше и больше. Прыгать прямо в эту толпу в моем потрепанном и грязном обмундировании, без фуражки, значило подписать себе смертный приговор.
Я рванул назад, в коридор. Но тут из вестибюля появилась группа солдат, трое или четверо. Увидев меня, один из них крикнул «Алярм», вскинул «Маузер» и выстрелил. Пуля пробила висящее на одной петле дверное полотно в сантиметре от моей головы, осыпав лицо острыми щепками.
Раздумывать было некогда. Я побежал в противоположный конец коридора, вглубь здания. За спиной загрохотали выстрелы, пули с глухим шлепаньем впивались в стены, но ни одна, к счастью, не нашла цель. В конце коридора, справа, зияла открытая дверь. Я влетел в маленькую комнату, окно которой выходило во двор — за ним виднелись только глухие задние стены домов, так называемые брандмауэры.
Выбив стекло автоматом, я высунулся и огляделся. Двор был небольшим, полностью замкнутым, словно в Питере. И совершенно пустым. Только вдоль дальней стены виднелись небольшие «холмики», которые показались мне присыпанными снегом кучками тряпья.
Не раздумывая больше, я выпрыгнул наружу и изо всех сил рванул к арке подворотни. И только пробегая мимо непонятных «холмиков», я понял, что это такое и ледяная рука сжала мое сердце. Это были не мешки с тряпьем, а тела.
Они лежали двумя ровными рядами вдоль стены, испещренной темными, рваными отметинами — следами от пуль. Большинство — в гимнастерках защитного цвета. Многие — в форменных юбках. Последней в этом скорбном строю, чуть в стороне, лежала она — Надежда Васильевна.
Весь воздух из легких вырвался разом, словно меня ударили в солнечное сплетение. Я не помню, как подбежал к ней, как грохнулся на колени. Очнулся от собственного крика. Что-то внутри меня окончательно сломалось. Сорвалось с последней, тончайшей нити, что еще удерживала что-то человеческое, не давая превратиться в бездушный механизм для убийства. Я опять выл, уткнувшись лицом в ее замерзшие волосы, и слезы, горячие и соленые, текли по щекам, растапливая снег. Я выл на весь этот проклятый двор, на этот город, на всю эту безумную, жестокую войну, забравшую у меня сначала будущее, а теперь — и прошлое.
Этот катарсис длился недолго. Десять, может, пятнадцать секунд. Но время в таком состоянии течет иначе — мне показалось, что прошла вечность. Слезы еще текли, но разум снова взял верх. Я скомандовал самому себе: хватит рыдать, вставай! Она сделала, что могла. Теперь твоя очередь. Они заплатят за ее смерть! За всех убитых. Они все заплатят!
Я встал. Колени предательски дрожали. Я посмотрел на лицо Надежды Васильевны, своей прабабушки, в последний раз, пытаясь запомнить не страшную маску смерти, а то спокойствие, что было в ее глазах тогда, в кабинете. Потом резко развернулся. Не было времени на похороны, на прощание. Только на месть.
Низкая, облицованная кирпичом, подворотня вывела меня в переулок. Тот самый, где стояли грузовики «Мерседес», один из которых я хотел угнать ночью. Сейчас здесь кипел бой. Немецкие солдаты, человек восемь-десять, залегли за колесами машин, отчаянно паля куда-то в сторону дома напротив. Из окон второго этажа по ним «работал» пулемет. Именно «работал», а не лупил без разбора — короткими прицельными очередями он прижимал врагов к укрытиям, не давал им высунуться. По звуку я определил, что стреляет немецкий «МГ-34». Его характерный, очень быстрый темп стрельбы было невозможно спутать с нашим «ДП-27».