— Выбрался, стало быть, Вадим? — задыхаясь от быстрого движения, с трудом выдавил я. — Ты, значит, из группы эвакуации?
— Выбрался. И Кожин с ним, — ответил Валуев. — Не переживай, груз уже должен быть в безопасности. А теперь прикрой варежку и беги, а то…
Он не закончил. Сзади, со стороны улицы, где мы были минуту назад, донесся крик на немецком.
— Halt! Halt, oder ich schieße!
И тут же за спиной грохнули винтовочные выстрелы, а над головой просвистело несколько пуль. Похоже, фрицы засекли наше бегство.
— Вон, в ту подворотню! — Валуев резко сменил направление, толкнув меня в сторону едва заметного в стене темного проема.
Мы влетели в него, оказавшись в крохотном, заваленным мусором дворике: два глухих брандмауэра, одна запертая дверь в подвал, высокий деревянный забор. Тупик. Но Валуев не растерялся. Он подбежал к забору, сложил руки замком.
— Давай, быстро! Перемахнем на ту сторону!
Я вставил ногу в его руки, он рывком подбросил меня так, что я практически перелетел через двухметровый забор, едва коснувшись его верха, и рухнул в сугроб с другой стороны. Через секунду рядом, легко и бесшумно, как пушинка, приземлился Валуев. Он даже не запыхался.
— Бежим дальше. Немного осталось, — буркнул сержант. — До точки сбора метров восемьсот.
Но эти проклятые метры стали для меня последним испытанием. Мир начал уплывать. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул. Ноги стали ватными, каждый шаг давался невероятным усилием. Темные пятна перед глазами слились в сплошную черную пелену. Я увидел, как Валуев оборачивается, его лицо искажается беспокойством, его губы что–то говорят, но я уже не слышу. В боку вспыхнула такая адская, разрывающая боль, словно там рванула граната. Последнее, что я почувствовал — падение на грязный снег, а потом — сильные руки, подхватившие меня, как ребенка. Потом сознание, наконец, сдалось, погрузившись в омут беспамятства.
Очнулся я от приятного тепла, впервые после выезда из «Сотки». Открыв глаза, увидел над собой низкий потолок, сложенный из крупных, ровных известняковых плит, абсолютно сухой, без малейших признаков плесени и потеков. В воздухе пахло пылью и дымом костра. Я лежал на стопке старых, трухлявых от времени досок, закутанный по самое горло грубыми солдатскими одеялами.
Приподнявшись на своем «ложе», я огляделся и понял, что нахожусь в каком–то очередном подвале. Помещение без окон было довольно просторным — площадью метров пятьдесят. Рядом со штабелем досок стояло ржавое дырявое ведро, в котором горел бездымный костерок. В его свете были видны аккуратно сложенные вдоль стены ящики с надписями «Гвозди» и «Скобы», несколько небольших бочек, и сидевший у низкой входной двери Петя Валуев.
— О, воскрес наш страдалец, — заметив мое пробуждение, с наигранным весельем сказал Валуев. — Ну и напугал же ты меня! Я уже подумал, что ты «кони двинул».
— Не дождетесь! — хрипло выдавил я.
— На, попей! — Петя встал и сунул мне в руки флягу.
В ней оказалась не вода, а холодный чай, очень сладкий и крепкий. Жадно вылакав половину, я благодарно кивнул и снова откинулся на доски.
— Вижу, Игоряша, досталось тебе… — с сочувствием в голосе, сказал Петя. — Жаль, но не смогу тебе пообещать, что всё закончилось. Ради возвращения придется хорошенько напрячься.
— Покой нам только снится, — глухо ответил я. — На том свете отдохнем!
— Тебя били? Пытали? — после длинной паузы спросил Валуев.
Я долго молчал, вспоминая события сегодняшнего дня.
— Лично меня — нет. Для того, чтобы меня сломать, на моих глазах мучали мою маму, Надежду Васильевну Глейман… — наконец выдавил я, чувствуя, как по щекам снова предательски текут слезы. — Она погибла. Ее тело сейчас лежит во дворе штаба Абвергруппы.
И я, запинаясь и непроизвольно всхлипывая, рассказал Пете всё, что произошло со мной этим утром — про лощеного абверовца Вольфганга фон Вондерера, про его грязные «психологические» приемчики, про отчаянный самоубийственный бросок Надежды Васильевны. Про то, как увидел ее окоченевшее тело в длинном ряду расстрелянных пленных. Про то, что мне не хочется жить…
Валуев, откинув капюшон и сняв шапку, рукавом вытер со лба пот. Его широкое, скуластое лицо, «украшенное» свежими царапинами на мгновение попало в конус света от импровизированного «светильника» на полу — в глазах было столько печали и сочувствия, словно он сам пережил все эти ужасы.
— Сильно тебе досталось, Игорь, — тихо сказал он, не глядя на меня. — А твоя мать — настоящая русская женщина. Даже своей смертью сумела опозорить Вондерера. Но тебе обязательно нужно добить эту сволочь! Поэтому бросай эти упаднические мысли! Ты нам нужен живым и здоровым! Потому что таких «вондереров» у немчуры — каждый второй! И нам без тебя с их отстрелом не справиться.