Володя, вернувшийся глубокой ночью, развеял надежды Валуева.
— Фрицы словно с цепи сорвались! — объявил он с порога. — В городе какая–то новая воинская часть появилась — на технике неизвестные мне тактические значки. Они патрулируют улицы на бронетранспортерах. Святят поисковыми фарами во дворы и переулки, стреляют на каждый шорох. Меня чуть не подстрелили, пришлось на чердаке два часа отсиживаться. Но одежду для Игоря я нашел.
Кожин достал из объемистого мешка валенки, тулуп из овчины, лохматую шапку–папаху.
— Спасибо, Володя, — искренне поблагодарил я, скидывая одеяло, в которое кутался. — Теперь я точно дойду куда надо.
— Если злые фрицы не помешают! — без прежнего веселья сказал Валуев, улыбаясь только кончиками губ. — И чего они так переполошились? Ну, подумаешь, какой–то шпион сбежал!
— Мое отсутствие вообще могли не заметить — после авианалёта им явно не до меня было! — добавил я, облачившись в теплую одежду, пахнущую махоркой и почему–то сеном, словно Кожин нашел ее на сеновале. Сапоги я предусмотрительно убрал в мешок — не выбрасывать же сшитую по мерке роскошную обувь.
— Да и сам авиаудар вряд ли мог повлиять на активность патрулей, — задумчиво сказал Альбиков. — Мне кажется, что вся эта нездоровая движуха — не из–за нас.
— Ты думаешь, что немцы кого–то еще ловят? Русских диверсантов, про которых мы не знаем? — предположил я. — Володь, ты в Смоленске с самого начала оккупации — видел еще кого–то из наших?
— В первый день в городе оставалось несколько десятков разрозненных подразделений, численностью до тридцати человек, — ответил Кожин. — Но к вечеру большинство из них прорвались с боем на южном фасе окружения, где завеса фрицев не такая плотная. К тому моменту, как ты с Артамоновым меня нашел, в Смоленске оставались еще десятки красноармейцев. Но активными были только бойцы разведроты Мишанина. Остальные предпочитали потихоньку выбираться к своим, не вступая в перестрелки с врагом.
— Ловят не конкретно нас, а абстрактных русских диверсантов, пустивших немчуре много крови. Но нам от этого не легче! — сказал Валуев. — Выступаем прямо сейчас, чтобы успеть до рассвета уйти подальше.
Петя перевернул ржавое ведро, тщательно затоптал последние тлеющие угольки, и мы, один за другим, выбрались на поверхность.
Воздух снаружи был сухим и морозным. После спертой атмосферы подвала он казался невероятно чистым и «вкусным». Небо было безоблачным, усеянным мириадами звезд. Тонкий серпик «старого» месяца висел низко над горизонтом, заливая мир призрачным, синевато–белым светом — каждый дом, каждое дерево отбрасывали резкую, черную тень. Эта неестественная, яркая картинка показалась мне страшнее кромешной тьмы.
Мы двинулись цепочкой, поддерживая дистанцию в десять–пятнадцать шагов. Впереди бесшумно скользил Альбиков. За топал шел Кожин, несущий пулемет «МГ–34». Потом шел я, с «МП–40», похожий, в своей папахе и тулупе, на классическое изображение советского партизана с плаката (только без бороды). Замыкал шествие Валуев, напоминая своей мощной фигурой вставшего на задние лапы медведя.
Мы быстро дошли до железнодорожных путей. Справа темнели длинные, низкие корпуса кирпичных пакгаузов, их разбитые окна смотрели на нас, как глазницы черепов. Слева начинался «частный сектор» — окраинный район Смоленска, застроенный одноэтажными, в основном деревянными домами, обшитыми тесом, иногда даже оштукатуренными, под двускатными жестяными или шиферными кровлями, с небольшими, огороженными заборами подворьями, сарайчиками, и огородами. Район явно пострадал меньше центра — большинство строений стояли целыми, лишь кое–где виднелись сгоревшие остовы или следы от попаданий снарядов.
Мы двинулись вдоль железнодорожной колеи, в паре десятков метров от нее, ниже насыпи, чтобы не «светиться». Шли крайне осторожно: Альбиков то и дело замирал, превращаясь в статую, и лишь легкий поворот головы указывал, что он вслушивается в ночь. Потом следовал жест рукой — и мы снова медленно шагали вперед. Его слух улавливал то, что было недоступно нам: далекий скрип снега под чьими–то ботинками, приглушенный лай собаки за три улицы, едва уловимую вибрацию земли от транспорта.
Так мы прошли, наверное, полтора километра. Подворья одноэтажных домов слева стояли плотно, забор к забору, образуя сплошную стену. И тут Альбиков резко присел, а затем лег на живот, махнув нам рукой. Мы все мгновенно упали в сухой, колючий бурьян у насыпи.
Сначала я ничего не услышал, лишь ощутил слабую, ритмичную дрожь земли. Потом до меня донесся нарастающий гул. Из–за поворота путей, метров за четыреста впереди, выползли два тусклых световых пятна. За ними угадывался угловатый силуэт.