— Фрицы нервничают? — скептически хмыкнул Валуев. — Сомнительно. Они машины. Машина может сломаться, но не запаниковать.
— Машина может дать сбой, если в ее программу заложили неверные данные, — брякнул я, и все посмотрели на меня, удивленные странными словами. — Что если они ждут не мелких диверсантов вроде нас? Что если они ждут чего–то большего? Например, контрудара Красной Армии.
В подвале снова стало тихо.
— Наши решили отбить Смоленск? — прошептал Валуев. — Но линия фронта… Перед вылетом нас сказали, что линия фронта стабилизировалась в сорока–пятидесяти километрах восточнее.
— А если наши попробуют подрубить прорыв у основания? — настаивал я. — Мы же видели эти бронетранспортеры с незнакомыми тактическими знаками. Для чего им усиливать гарнизон, если они имеют цель двигаться дальше на восток? Их ввели в город, зная, что русские могут быть уже где–то рядом, в лесах. Поэтому они так нервничают — для них любая тень, любой выстрел — это начало контрудара.
— Логично, — кивнул Валуев, потирая подбородок. Его взгляд стал сосредоточенным. — Тогда их истерика обретает смысл. Они не охотятся за нами. Они готовят город к обороне и панически боятся диверсантов, которые могут указать цели артиллерии или ударить в спину в решающий момент. Им кажется, что русские уже здесь, повсюду.
— Но это только теория, — тихо сказал Альбиков. — Предположение. Нам нужны факты. Без фактов мы слепые. Мы можем снова попытаться уйти из Смоленска, но при этом наткнемся на свежие немецкие части, выдвигающиеся на рубежи обороны.
Наступила пауза. План, который казался таким простым — вырваться из города под покровом темноты, — рассыпался в прах. Мы оказались в центре событий, о масштабах которых не имели понятия. Выход на юго–запад, к точке эвакуации у Дубков, мог вывести, вместо глухих лесов, точно к линии обороны, если фронт сдвинулся.
— Факты… — задумчиво повторил Валуев, посмотрев на Хуршеда. — Нам нужен «язык». Чтобы, как минимум, понять, из какого подразделения солдаты только что гоняла нас по сугробам и какие приказы у гарнизона.
Хуршед помолчал, машинально поглаживая тонкими пальцами оптический прицел.
— Взять «языка» в центре города, который кишит патрулями? — наконец произнес Альбиков, и в его голосе не было насмешки, только профессиональная оценка идеи.
— Давай пробежимся по окрестностям? — предложил Валуев. — Вдвоем, а то от этих инвалидов мало толку. До рассвета еще несколько часов. Присядем где–нибудь в тихом месте, понаблюдаем. Патрули наверняка курсируют по одним и тем же маршрутам. Выберем подходящий момент и… — Он говорил так, будто предлагал сходить за хлебом. В его голосе не было ни азарта, ни страха, только холодный расчет.
Альбиков смотрел на товарища почти минуту, словно решая, не шутит ли он, потом перевел взгляд на меня и Кожина. Я понимал его сомнение — риск был колоссальным. Провал означал смерть для всех нас. Но без информации мы были обречены на игру с завязанными глазами. Наконец Хуршед медленно кивнул.
— Согласен, Петя!
Валуев облегченно выдохнул.
— Парни, только не геройствуйте напрасно! — сказал Кожин. — Если что не так — отбой. Сразу возвращайтесь.
— Не волнуйся, Володя, мы — сама осторожность! — Альбиков встал. Его движения были удивительно спокойными. — Если не вернемся на рассвете — уходите из этого подвала.
Хуршед и Петя проверили оружие, попрыгали, проверяясь на стук и бряк, и бесшумно выскользнули в темноту декабрьской ночи. Володя тяжело поднялся, подошел к двери, зачем–то прислушался, затем задвинул засов и подкинул щепок в наш «очаг».
Я сел, подтянул к себе новый трофей, снял с «МП–40» крышку ствольной коробки и начал методично, старательно счищать нагар, чтобы не повторилась история с его предшественником. Кожин занял место Альбикова у входа, прислонился спиной к стене и закрыл глаза, но по дрожащим векам было видно, что он не спит. До рассвета оставалось около четырех часов, и он должен был принести нам либо ответы, либо окончательную погибель.
Глава 17
Глава 17
18 декабря 1941 года
Утро
Время ожидания в ледяном подвале тянулось мучительно медленно. Мы с Володей договорились нести поочередную вахту — один дремлет на стопке досок у «очага», второй охраняет, прислонившись к стене у двери,вслушиваясь в мир за толстыми каменными стенами. Каждый резкий звук снаружи заставлял внутренне сжиматься, руки сами тянулись к оружию.
Костерок грел лишь в радиусе метра от себя, за пределами этого круга холод пробирался к телу даже через толстый слой войлока на валенках и тяжелый полушубок. Я, сидя у входа с автоматом на коленях, ежился, пытаясь сохранить остатки тепла, и думал о Пете и Хуршеде. Как они там? В лабиринте занесенных снегом улиц и дворов, с рыскающими вокруг нервными патрулями на мотоциклах и бронетранспортерах. Шансы вернуться казались призрачными. Мысль о том, что они уже могли лежать в каком–нибудь сугробе с пулей в голове, вызывала почти физическую боль.