Кожин посмотрел на меня, моргнул, переваривая странное слово «инфернальное», но ничего не сказал.
Без четверти девять мы начали готовиться к походу. Проверили оружие, патроны, одежду. Встали у выхода. Решение было принято. Оставалось только действовать.
Но тут снаружи донесся негромкий стук в дверь, — три быстрых, два медленных удара.
Володя встрепенулся, глаза его расширились, в них вспыхнула надежда, тут же погашенная осторожностью. Он молниеносно отскочил за стопку досок, снял с предохранителя пулемет. Я же, наоборот, шагнул ближе к двери, хотя сердце колотилось где–то в горле — это могли быть и немцы, поймавшие наших товарищей и выпытавшие условный сигнал.
— Стой! — прошипел Кожин, прильнув к прицелу «МГ–34». — Не открывай!
— Не глупи, — ответил я, с приглушенным лязгом отодвигая тяжелый засов. Дверь распахнулась, впустив в подвал вихрь ледяного, колючего воздуха и серый, унылый свет зимнего утра.
Первым внутрь просочился Альбиков. Его комбинезон окончательно утратил первоначальную белизну — настолько густо он был перемазан кирпичной крошкой, известкой, и чем–то бурым, похожим на засохшую кровь. Смуглое лицо узбека оставалось невозмутимым, каменным, только в темных, раскосых глазах мелькнула радость при виде нас.
За ним, сгорбившись, чтобы вписаться в низкий проем, втиснулся Валуев. Он тащил на плече, словно тушу убитого зверя, человека в немецкой форме. Руки и ноги пленного были туго связаны ремнями у щиколоток и запястий, рот забит комком темной ткани. Петя аккуратно, но без лишних церемоний сбросил свою ношу на пол у потухшего «очага». Тело мягко шлепнулось на камни, раздался сдавленный стон.
— Скучал без нас, пионер? — усмехнулся Валуев, снимая шапку–ушанку и вытирая пот со лба рукавом комбинезона. Он тяжело дышал, пар вырывался из его рта густыми, белыми клубами. Его широкое лицо было бледным от усталости, но глаза горели. — Простите, что задержались. Но мы вернулись с подарком.
— Вы его не сильно покалечили, говорить сможет? — утрированно брюзгливым тоном спросил я, чувствуя при виде друзей острое, почти болезненное облегчение. — Чего у него нога бинтом замотана?
— Не переживай, жить будет! Но, скорее всего, плохо и недолго, — сказал Альбиков, закрывая за собой дверь и снова погружая подвал в полумрак, нарушаемый лишь слабым светом от тлеющих в ведре угольков. Он подошел к пленному, потыкал его стволом своей винтовки и пояснил: — Нога прострелена выше колена, навылет, кость, кажется, не задета. Перевязали, как могли. Остальное цело.
Я подошел ближе, опустился на корточки, разглядывая «языка». Молодой парень, лет двадцати, с холеным лицом. Русые волосы, прямой, нос, надменный взгляд. На офицерской шинели — почему–то погоны оберфельдфебеля, да и сапоги, высокие и узкие, явно не солдатского образца.
Он лежал на боку, глядя на меня выпученными, полными чистой, неразбавленной ненависти глазами, и что–то беззвучно, но яростно бубнил сквозь тряпичный кляп.
— Какой интересный образец! — поднявшись, сказал я. — Его просто распирает от злости. Где вы такое «чудо» поймали?
Кожин, перестав тискать приклад пулемета, бросил в ведро горсть сухих щепок. Они вспыхнули почти мгновенно, по подвалу пошла волна тепла. Валуев присел на ящик рядом, сунув свои огромные ладони чуть ли не в само пламя.
— С патрулями ничего не вышло. Он, твари, маршруты меняли, и интервалы между заездами были хаотичные, непредсказуемые. Просидели в засаде до рассвета, замерзли как собаки. Решили уже сваливать, как вдруг по параллельной улице едет легкий грузовичок «Шкода». И зачем–то медленно сворачивает в наш квартал, будто что–то ищет. На дверце — всё тот же незнакомый тактический знак. Мы бросаемся за ним, а он, к нашей удаче, вскоре упирается в завал. И начинает сдавать назад.
— Все эти перемещения выглядели очень подозрительными, словно какая–то ловушка, — добавил Альбиков. — Я в кабину заглянул, а там всего двое — водитель и этот красавец рядом. Тогда мы решили рискнуть…
— Хуршед водителя с одного выстрела снял. Точно в голову пулю положил, — продолжил Петр. — А этот выскочил и побежал, отстреливаясь на ходу из «Вальтера». Я ему в бедро короткую очередь из «ППД» дал, он упал. Машину мы в ближайший двор загнали, ворота закрыли. В кузове — смех да и только: мебель. Кофейный столик красного дерева, два глубоких кресла, в рогожу завернутые. И ящик, забитый стружкой, а в нем фарфоровый сервиз на шесть персон, хрустальные бокалы. Видимо, какому–то очень большому начальнику на новую квартиру везли.