— Странно всё это, — задумчиво сказал я. — На подставу похоже.
— Мы тоже так подумали, — пожал могучими плечами Валуев. — Поэтому на обратном пути страховались, как могли, следы путали. И вроде бы чисто ушли. Ну что, Игорь, познакомишься поближе с господином оберфельдфебелем? Глянь, что он за птица!
С этими словами Петя протянул мне зольдбух. Я поднес книжку к слабому свету костерка. Пленника звали Фридрих Браун. Звание: оберфенрих. Часть: 10–я моторизованная дивизия. Ага, несоответствие с формой прояснилось: оберфенрих — выпускник офицерского училища, кандидат в офицеры, имеющий право носить офицерскую форму, но с унтер–офицерскими погонами, пока не получит звание лейтенанта.
— Ну, милый Фриц, — сказал я по–русски. — Пора познакомиться и поговорить по–взрослому.
Я наклонился и вытащил изо рта пленного кляп — им оказалась его же пропитанная слюной шерстяная перчатка. Браун сделал глубокий, судорожный вдох, набирая воздух в легкие, и заорал что было мочи:
— Alarm! Alarm! Hilfe, Kameraden!
Я легонько ударил ребром ладони прямо по окровавленной повязке на его бедре. Крик оборвался, трансформировавшись в какие–то булькающие звуки. Браун скривился, из глаз брызнули слезы, смешавшиеся с грязью на щеках. Он затих, тяжело и прерывисто дыша, глядя на меня уже не только с ненавистью, но и с ужасом. Боль — великий учитель.
— Здесь его все равно никто не услышит! — спокойно сказал Кожин.
— Что он орал? — с интересом спросил Альбиков.
— Тревогу объявлял, товарищей на подмогу звал, — перевел я, не отрывая взгляда от Брауна, и спросил по–немецки:
— Zu welchem Zweck ist deine Zehnte Motorisierte Infanterie–Division nach Smolensk beordert worden?
Браун посмотрел на меня с немым недоумением — его смутило мое идеальное берлинское произношение. Взгляд оберфенриха скользнул под расстегнутый полушубок, где виднелся мундир офицера Вермахта. Искаженное болью и грязью лицо пленника вдруг начало выражать презрение и отвращение. Он решил, что я — немец, предатель и перебежчик.
Через мгновение Браун буквально выплюнул в меня длинную тираду грязных ругательств:
— Hurensohn! Missgeburt! Verpiss dich! Fick dich ins Knie! Verräter!
— Halt die Fresse, Wichser! — на полном автомате ответил я и от души долбанул наглого немчика по ране.
Браун моментально заткнулся, ловя воздух перекошенным от боли ртом.
В подвале повисла напряженная, густая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием пленного и потрескиванием огня. Валуев и Альбиков, не понимая слов, но отлично считывая интонацию, универсальный язык ненависти, мрачно переглянулись. Кожин вопросительно поднял бровь, его пальцы постукивали по холодному металлу пулемета.
— Ну? Что он лопочет? — спросил Володя.
— Оскорбляет, — усмехнулся я. — Называет меня сыном шлюхи, уродом, посылает на хер. Чувствуется армейское воспитание.
— Воспитанный, значит, — с виду спокойно сказал Петя, но я видел, как нервно дернулся уголок его рта.
— Сейчас мы его перевоспитаем, — холодно ответил я, доставая из рукава нож.
При виде клинка Браун сжал губы в тонкую белую полоску, и отвернулся, всем видом показывая презрение. Я не стал торопиться. Медленно, с театральной демонстративностью поднес нож к лицу пленного, давая тому возможность рассмотреть каждую царапину на стали, бритвенно–острую кромку лезвия.
— Ты не понял ситуацию, Фриц, — заговорил я тихим, почти ласковым голосом, снова переходя на безупречный немецкий. — Мы получим от тебя информацию любым путем. Сначала я отрежу тебе нос. Аккуратно, у самого основания. Потом, по одному, начиная с мизинцев, пальцы на руках. Когда пальцы на руках закончатся — перейдем к ногам. А когда и пальцы на ногах закончатся… — я, неотрывно глядя ему в глаза, опустил клинок к паху. — Отрежем кое–что еще. То, что делает тебя мужчиной. Будет больно. Невыносимо больно. Ты будешь кричать, умолять, рыдать, просить нас о смерти. И всё равно расскажешь нам всё, что знаешь.
Я говорил спокойно, ровным тоном, с ледяной, нечеловеческой убедительностью хирурга, объясняющего ход операции. И это сработало в тысячу раз лучше любых других угроз. Браун побледнел, его щеки и лоб приобрели землисто–серый, восковой оттенок. Его глаза, еще минуту назад полные слепой ненависти, вдруг наполнились чистым, животным, первобытным страхом, тем самым, что стирает все идеалы и установки. Он увидел в моих глазах пустоту. Увидел, что я не блефую. Что для меня он — не человек, а просто источник информации, объект, и я без малейших угрызений совести, методично и беззлобно, превращу его в окровавленное, бесформенное месиво, если это будет нужно для дела. Его офицерская гордость, фанатичная преданность фюреру, идея расового превосходства — всё это испарилось, как утренний туман, перед угрозой мучительной смерти.