— Генерал–майор… Фридрих–Вильгельм фон Лёпер. Ему за пятьдесят, седой, носит монокль… У него шрам на левой щеке, от сабельного удара еще в Первую мировую войну. Курит сигары. Говорят, он старой закалки, из прусских юнкеров.
— Неплохо! А ты наблюдательный! — похвалил я немчика. — А теперь расскажи о командирах полков!
Я методично вытягивал из него сведения, как зубной врач — больные нервы. 20–й моторизованный полк — полковник Курт Шмидт, бывший спортсмен, любит охоту. 41–й моторизованный полк — полковник Мартин Гофман, толстый, лысый, скандалист. 10–й артиллерийский полк — полковник Вернер Штраус, тихий, носит очки. Я заставлял его повторять имена, описывать опознавательные знаки на машинах штаба дивизии, даже вспомнить пару–тройку расхожих шуток, ходивших среди офицеров. В голове четко фиксировалась каждая деталь, складываясь в «легенду».
По ходу допроса выяснилась важная деталь. Браун был в дивизии новичком — прибыл из офицерского резерва всего неделю назад и оказался приписан к административному взводу тыловой службы. Это была удача. Мало кто из боевых офицеров успел запомнить в лицо этого юношу с холеными руками.
— И последнее, — сказал я, когда тема дивизии, казалось, была исчерпана. — Зачем ты на своем грузовике свернул в развалины? Что ты там искал?
Браун болезненно сморщился, и в его глазах промелькнуло что–то похожее на стыд. Он отвел взгляд.
— Это не я… Я не хотел, он меня уговорил… Мой водитель, унтер–офицер Келлер… Он сказал, что знает один богатый дом в том районе, уцелевший. Предложил «пошарить», пока светло и рядом нет патрулей. А я… я согласился. — Голос его стал совсем тихим. — У меня дома, в Дрездене, невеста. Я хотел отправить ей что–нибудь… красивое. Шелковый платок или флакон духов. Про… Простите!
В его словах звучала такая искренняя стыдливость, что меня передернуло от омерзения. Этот мальчишка приехал грабить мою страну, а теперь жалеет, что попался на мародерстве, а не на убийстве. Я резко встал.
— Я с ним закончил, — сказал я, поворачиваясь к товарищам. — Сразу эту мразь прирезать или оставить на потом?
Валуев посмотрел на меня, прищурившись, и ответил после длинной паузы.
— Давай пока оставим. Вдруг надо будет какую–нибудь информацию уточнить после возвращения.
— Ладно, пусть поживет… еще немного! — скрипнул зубами я. — Володя, проследи за ним. Он, хоть сейчас и покладистый, вполне может взбрыкнуть. Не забудь его связать и сунуть в рот кляп.
Кожин только усмехнулся в ответ.
— Хуршед, как стемнеет — уходите на Краснофлотскую, — велел Валуев. — Мы присоединимся к вам после разведки. Игорь дорогу знает. Если не придем к рассвету — не ждите.
Альбиков подошел ко мне и крепко, по–мужски, обнял.
— Игорь, ты там проследи за Петькой, чтобы на рожон не лез и обязательно вернись! — шепнул он мне на ухо.
Я лишь кивнул, не находя слов. Валуев уже стоял у дверцы в своем белом маскировочном комбинезоне.
— Пошли, пионер. Пока светит солнце.
Мы выбрались из подвала в ослепительную, морозную белизну дня. Солнце, бледное и холодное, висело низко над горизонтом, отбрасывая длинные, синие тени. Воздух был сухим и колючим, каждый вдох обжигал легкие. Мы двигались перебежками от укрытия к укрытию. Валуев шел впереди, внимательно оглядывая местность перед каждой пробежкой. Разрушенный квартал, где парни спрятали грузовик, находился в полукилометре от железной дороги. На пустынной улице, заваленной битым кирпичом и обгоревшими балками, лежал тонкий слой нетронутого снега. Вокруг стояла мертвая тишина, нарушаемая нашими шагами и далеким, приглушенным гулом моторов в центре города.
Грузовик «Шкода–903» стоял во дворе сгоревшего двухэтажного дома, бывшего особняка, за глухими деревянными воротами, которые Валуев предусмотрительно присыпал снаружи грудой обломков. Автомобиль выглядел целым и невредимым, лишь в боковом стекле кабины зияла дырка от пули. Мертвый водитель так и сидел за рулем. Его лицо, покрытое инеем, казалось спокойным, лишь темная точка на виске и тонкая струйка крови на скуле напоминали о мастерском выстреле Альбикова.
— Ну, Петя, твой очередь «шкурку» менять, — тихо сказал я.
Валуев, скривившись, вытащил труп наружу и принялся сдирать с него шинель. Работа была неприятной. За несколько часов на морозе тело окоченело, став твердым, как дерево. Петя, бормоча под нос что–то невнятное, с хрустом сгибал и разгибал замерзшие конечности, снимая с унтер–офицера Келлера одежду. Она, к счастью, оказалась довольно чистой — выстрел в голову не разбрызгал по ней мозги. Правда, ее размер явно не был рассчитан на богатыря. Сержант, ругаясь вполголоса, с трудом втиснул могучие плечи в тесный мундир. Швы на спине натянулись, грозя лопнуть. Брюки едва сошлись на бедрах, а сапоги так и вообще не налезли. Впрочем, по «легенде» он был тыловиком, вполне способном носить более удобную обувь, нежели фронтовики. Из карманов убитого Петя извлек солдатскую книжку и потрепанную фотографию женщины. Изучив документ, сержант сунул все это обратно.