— Это два талона на ужин в солдатской столовой. Она находится в подвале, левый коридор. Кормят до семи, не проспите. А вот бланки для размещения. Как вас зовут, оберфенрих?
— Я Фридрих Браун, десятая моторизованная. А это мой водитель унтер–офицер Келлер.
Гефрайтер быстро записал наши имена на бланках и протянул бумажки мне.
— Чтобы не болтались в штабе до ужина, я выписал вам пропуска на выход в город. Но к шести вечера вы должны быть здесь, иначе охрана не пропустит, — сказал канцелярист. — В городе все равно ничего смотреть — населения почти нет, большинство сбежало на восток еще до нашего наступления. Доступных девочек вы здесь точно не найдете — лучше даже не начинать. И будьте осторожны — в развалинах до сих пор прячутся недобитые русские солдаты.
— Мы это уже поняли, господин гефрайтер, нас обстреляли по дороге сюда. Мне чуть башку не отстрелили! — вдруг сказал Петя, превосходно имитируя мягкий, «мямлящий» швабский акцент. Ого, за те три месяца, что мы не виделись, сержант заметно прогрессировал в овладении языком противника.
— Ну, значит вы уже «ученые», на рожон не полезете! — сказал канцелярист. — Откуда ты родом, сынок?
— Из Штутгарта, господин гефрайтер! — отчеканил Валуев, вытягиваясь во весь рост и расправляя плечи. Мне показалось, что я слышу треск рвущегося сукна на спине товарища.
— Моя матушка тоже родом из Штутгарта, — благожелательно, словно добрый дядюшка, улыбнулся Пете гефрайтер. — Такому здоровяку одной порции на ужин явно будет мало. Вот вам еще один талон на питание, поскольку я сегодня добрый.
— Данке шён, господин гефрайтер! — Валуев наклонил голову в благодарственном поклоне.
— Ганс! — внезапно рявкнул «добрый дядюшка».
Конопатый солдатик за столом у двери мгновенно «подорвался» со своего места.
— Ганс! Проводи товарищей, покажи им столовую и спальню! — строго глядя на подчиненного, приказал канцелярист.
В коридоре Ганс посмотрел на нас со смесью удивления и страха.
— Я первый раз вижу, чтобы зануда Дирк так распинался перед простыми солдатами! — сказал конопатый. — Без обид, камераден, но обычно он проявляет хоть какое–то уважение только к начальству. У него очень злобный характер, испорченный язвой желудка, а с оберфельдфебелем Мюллером они враждуют со времён Польской кампании.
Ганс провел нас по коридорам, показал столовую для нижних чинов в подвале. Потом повел в «спальню» — общую комнату для прикомандированных на третьем этаже — бывшее помещение для отдыха горничных, где на железных койках, застеленных серыми одеялами, уже храпели и ворочались человек двадцать.
— У вас же есть машина, камераден? — уточнил Ганс, после показа всех «удобств». — Вам лучше поставить ее на соседней улице — из ворот сразу направо. Ту стоянку круглосуточно охраняют солдаты комендантского взвода. А то русские весьма активно угоняют любой одиночный транспорт.
Поблагодарив юного солдатика, мы вышли во двор, и подошли к своему грузовику. И только тут с облегчением выдохнули, словно поднявшись с враждебной глубины на поверхность, пусть более холодную, но «свою». Валуев, прислонился к еще теплому капоту «Шкоды» с совершенно измотанным видом.
— Не привык я, пионер, к такому плотному контакту с этими тварями, — сквозь зубы пробурчал Петя. — Поражаюсь тебе — как ты всё это терпишь. У меня руки чесались пристрелить эту мерзкую жабу в канцелярии.
— Я тоже мечтал придавить «зануду Дирка»! — признался я. — Тоже мне, «пуп земли», главнюк навозной кучи. Спасибо, что подыграл!
— Не стоит благодарности! Надо же и мне попрактиковаться в немецком, не всё одному тебе фрицев убалтывать, — усмехнулся Петя. — Ладно, пионер, полюбовались мы на вражеское логово изнутри… А теперь пора ноги уносить, пока не стемнело.
Я огляделся. Двор погружался в синие предвечерние сумерки. Где–то хлопнула дверь, простучали по брусчатке сапоги, рыкнул мотор отъезжавшего «Кюбельвагена». Вроде бы тихая, спокойная обстановка. Но риск нашего нахождения здесь был колоссальным. Одно неверное слово, один внимательный взгляд, и наша легенда рассыплется, как карточный домик. Однако для успеха ликвидации фон Бока и Гудериана необходимо задержаться в этом опасном месте.
— Нет, Петя, — сказал я тихо. — Уходить сейчас — значит перечеркнуть всё. Мы уже вошли, нас приняли за своих, нас запомнили, нас записали в книгу прикомандированных. Если мы поужинаем в их вонючей столовке, поспим на их скрипучих койках, утром получим свою порцию эрзац–кофе… Мы станем частью пейзажа. Мы примелькаемся. Нам будут кивать, как старым знакомым. С нами поздороваются за завтраком. Мы превратимся из подозрительных незнакомцев в «тех двух, что с мебелью приезжали». И этот статус, Петя, — наше оружие. Это поможет нам выйти на дистанцию пистолетного выстрела на завтрашнем «сходняке».