— Ага, — мрачно подтвердил другой солдат, длинный и худой, с бледным лицом. — Три дня назад наши пытались в этом городе русский штаб захватить. Мы думали, что они быстро лапки вверх задерут, но нет… Я в дальнем оцеплении стоял, но всё видел. Русские генералы в полный рост с одними только пистолетами бежали на пулеметы с криками «Ура!». Жуть…
— Ну, я, как водила, слава богу, этого всего не вижу, — философски заметил Валуев. — Я только дороги вижу. И ямы на них. Знаешь, чем русская дорога отличается от французской?
— Чем? — спросил кто–то из слушателей.
— Тем, что во Франции, если упадешь в яму, можешь сломать ногу. А здесь — шею. Потому что яма в яме! — Валуев залился своим простодушным, громким смехом. Солдаты вокруг тоже захихикали.
Петю, что называется, понесло — он принялся «травить» дурацкие, абсолютно нецензурные пошлые анекдоты про лейтенантов–пруссаков, про деревенских девушек из Швабии, про полевые кухни и их поваров. Вокруг него постепенно собралось около десятка солдат, которые тоже вставляли свои «пять копеек» — такие же тупые шутки и анекдоты. Затем компания перешла к жалобам — на русские морозы, русские дороги, русских солдат и совсем чуть–чуть — на свою кормежку. Петя наябедничал на свою «Шкоду», которая «пьет бензин, как наш фельдфебель шнапс», на упертого оберлейтенанта, командира автотранспортной роты, который «вечно зажимает запчасти». Валуев идеально играл роль типичного тыловика — немного туповатого, общительного, с вечными бытовыми проблемами.
Я сидел молча, изображая усталого, погруженного в свои мысли молодого офицера, но внутренне был поражен. Всего три месяца назад Петя едва мог произнести пару фраз по–немецки, хотя почти всё понимал. А теперь он буквально дирижировал настроением столовой. Похоже, что за прошедшее время он не только немецкие глотки во вражеском тылу резал, а посетил какие–то «курсы повышения квалификации». Где настоящие профессионалы своего дело натаскали его в знании языка противника. Я слышал, что кроме «Сотки» в Подмосковье есть еще одна школа особого назначения, где, в отличие от моего учебного заведения, готовят не оперативников, а диверсантов. Видимо там Валуева и подучили.
— Слышь, Келлер, а ты нормальный парень! — сказал ему унтер, вставая из–за стола. — После ужина подходи в котельную. Там у нас… клуб по интересам. Посидим, покурим, может быть картишки раскинем.
— Ага, — усмехнулся солдат с бледным лицом, присоединяясь к унтеру. — Пару песен споем…
Небольшая группа солдат во главе с унтером вышла из столовой в дверь, противоположную выходу на лестницу.
— Что скажешь, Фриц? — обратился ко мне Петя, словно спрашивая разрешения у старшего по званию. — Могу я сходить с ребятами… покурить?
— Только не задерживайся допоздна, Келлер, — отозвался я с подобающей снисходительностью. — Утром рано вставать.
— Не извольте сомневаться, господин оберфенрих, я буквально на полчасика, а потом в кроватку! — заржал Петя и, незаметно вытащив из ранца две бутылки водки и две банки тушенки, сунул их себе под шинель.
Кивнув мне на прощание, он решительно направился вдогонку «новым друзьям».
Я же, с оставшимся в ранце коньяком, шоколадом и пачкой папирос «Казбек», поднялся по лестнице на первый этаж, и двинулся в сторону канцелярии. Сердце стучало ровно, я был абсолютно спокоен и сосредоточен — начиналась моя часть работы.
Комната номер два была освещена чуть лучше, чем подвал. На столе горела керосиновая лампа под зеленым абажуром, отбрасывая остроугольные тени. За столом, сгорбившись, сидел гефрайтер Дирк в своих длинных нарукавниках, что–то быстро строча в толстом журнале–гроссбухе. Рядовой Ганс, конопатый и вихрастый, дремал на стуле у двери, опустив голову на грудь.
Я постучал костяшками пальцев о наличник двери. Дирк вздрогнул и поднял голову. Его лицо, кажущееся изможденным в свете лампы, выразило мгновенное раздражение, сменившееся узнаванием.
— Оберфенрих Браун? Вам чего? Документы на продление постоя?
— Нет, господин гефрайтер, — я вошел и встал по стойке «смирно», хотя и не сковывая себя излишне. — Я пришел поблагодарить вас. За вашу помощь сегодня.
Дирк отложил перо, снял очки и протер переносицу. Его взгляд стал менее колючим.
— Пустяки. Работа у меня такая — всем помогать. Садитесь, Браун. Что–то случилось?
Я осторожно присел на краешек стула напротив, положив ранец на колени.
— Ничего особенного. Просто… смотрю на вас, на ваш порядок здесь, на вашу работу, и понимаю, что это — настоящая служба. Я мечтаю о четкой и ясной штабной работе. А не о фронтовой грязи и неразберихе, в которой я сейчас, увы, вынужден, крутиться. — Я вздохнул, изображая юношескую тоску. Затем, как бы невзначай, открыл ранец и вытащил оттуда картонную пачку папирос «Казбек» с узнаваемым силуэтом всадника на этикетке. Положил ее на край стола. — Нашел сегодня в одном опустевшем доме. Я, как вы, наверное, заметили, не курю. А вам, господин гефрайтер, для работы, для концентрации, думаю, пригодится. Говорят, русский табак крепкий, но ароматный.