Дирк уставился на пачку. В его глазах вспыхнула жадная искорка. Он молча взял папиросы, понюхал, не вскрывая, и неожиданно улыбнулся — сухо, по–стариковски.
— Я слышал про эти папиросы… «Казбек»… Знакомый говорил, что это не то дерьмо, что нам выдают. Спасибо, оберфенрих. Вы… не похожи на большинство ваших ровесников. Те только и жаждут кинуться в бой, за орденами. А вы — о порядке думаете.
Он быстро, ловкими движениями вскрыл пачку, достал папиросу, прикурил от лампы и затянулся с таким наслаждением, что его худое лицо на мгновение помолодело. Дым, густой и пряный, заполнил пространство между нами.
— Вы правы, молодой человек, — заговорил он, уже без прежней официальности. — Штаб — это мозг армии. А мозг должен работать в чистоте и порядке. Я еще при кайзере служил канцеляристом, я знаю, как должно быть!
Похоже, что «старине Дирку» давно хотелось выговориться перед кем–то «понимающим» — из него хлынул такой словесный поток, словно прорвало плотину на горной реке. Он жаловался на глупость коменданта, на груз бумажной работы, на безграмотность молодых офицеров, которые не могут толково составить рапорт. Я кивал, вставлял короткие, почтительные реплики: «Неужели?», «Вот это да!», «Совершенно с вами согласен, господин гефрайтер». А сам ловил каждое слово, выуживая крупицы информации. Выяснилось, что служащие комендатуры жили на третьем этаже, а по второму, где находился музыкальный салон, им было «ходить не рекомендовано» — там готовили помещение для важной встречи. Что дежурства охраны сменялись в шесть утра, два часа дня и десять вечера. Что комендант, майор какого–то тылового полка, человек нервный и мнительный, панически боится диверсантов. Что фон Бок и Гудериан — да, это правда — должны были приехать еще сегодня утром, но из–за каких–то задержек на фронте их визит переносился уже дважды.
Почтительно выслушав весь этот «словесный понос», я встал и вежливо испросил разрешения идти на отдых. Гефрайтер милостивым жестом отпустил меня. Перед тем как уйти, я повернулся к Гансу, который уже проснулся и с интересом слушал наш разговор.
— А это тебе, солдат, — сказал я, доставая из ранца шелковый платок нежного, бирюзового цвета с вышитым цветочным узором по краю. — Нашел в городе. Думаю, твоей девушке дома будет приятно получить такой сувенир из России. Или сестре.
Ганс покраснел до корней волос, взял платок с благоговением, как святыню.
— О–о–о… Данке шён, господин оберфенрих! Данке! У меня… у меня как раз невеста в Дрездене. Она будет так рада!
— Не за что, — улыбнулся я этому мелкому немчику, хотя мне очень хотелось до хруста сжать его тонкую цыплячью шейку. Ишь ты, невеста у него… А он, мразь, приперся в мою страну, чтобы грабить и убивать.
Покинув канцелярию, я направился к «кабинету» Мюллера. Как мне сказал Дирк, помощник коменданта разместился в бывшей кладовке, где до войны хранили постельное бельё. Дверь в каморку была слегка приоткрыта,оттуда лился свет и слышалось какое–то подозрительное сопение. Я постучал.
— Войдите! — после длинной паузы, сопровождаемой скрипом мебели и шуршанием одежды, прогремел знакомый голос.
Мюллер сидел за небольшим столом, заваленном бумагами, прямо на которых красовалась бутылка шнапса и тарелка с объедками. Его одутловатое лицо было раскрасневшимся. Увидев меня, он кивнул.
— А, Браун. Ну, садитесь. Пришли за советом по использованию… э–э–э… бытовых предметов?
Я тщательно закрыл дверь и вытащил из ранца свои главные козыри: бутылку коньяка «Юбилейный» с яркой этикеткой, и две плитки шоколада в золотой фольге.
— Господин оберфельдфебель, разрешите от чистого сердца и в знак благодарности за ваше гостеприимство, вручить вам этот скромный подарок. Без вас здесь, в этом хаосе, нам было бы совсем тяжко. Вы — как каменная глыба, о которую разбиваются все невзгоды.
Лесть была густой, как патока, но Мюллер ее проглотил, даже не поперхнувшись. Его маленькие глазки загорелись при виде подношения. Он взял бутылку, покрутил ее в руках, попытался прочитать буквы на этикетке, но не преуспел в этом. Тогда он ловко откупорил коньяк, понюхал и удовлетворенно крякнул.