— О! Это какой–то русский бренди? Пахнет неплохо! — Он достал из ящика стола две граненых стопочки, налил в каждую по доброй порции, грамм по пятьдесят. — Это уже уровень, Браун, уровень! Шнапс — это для черни. А это… это для понимающих. Присаживайтесь, юноша. Прозит!
— За победу! За нашу победу! — сказал я, чокнувшись и, сделав небольшой глоток, растер напиток языком по нёбу, как полагалось. Коньяк был действительно хорош, мягкий, не обжигающий горло, оставляющий послевкусие дуба и миндаля. Мюллер, на словах корчащий из себя знатока, выпил драгоценное творение ереванских мастеров залпом, словно дешевую водку, закусил шоколадом, откусывая прямо от плитки, и тут же снова налил.
Тут я понял, что Мюллер — просто алкаш, которому остро не хватало собутыльника. Употребление горячительного стало катализатором для словесного потока, аналогичного «струе», извергнутой на меня «стариной Дирком». Получалось, что я выступаю настоящим психоаналитиком для этих мелких фашистских гадов, страдающих от отсутствия общения. Только, в отличие от гефрайтера, Мюллер не жаловался, а хвастался. Как я догадался — мнимыми подвигами. Он «в лицах» рассказал, как во время Польской кампании лично взял в плен десяток польских улан. Затем, путая детали и сбиваясь, начал рассказывать длинную историю о «покорении» какой–то «русской крепости», в которой с трудом угадывался приграничный ДОТ «Линии Молотова».
Я слушал, поддакивал, незаметно подливал, сам только пригубливая свою стопку. А потом, когда Мюллер был уже достаточно «разогрет», осторожно направил разговор в нужное русло.
— Вы знаете, господин оберфельдфебель, я сегодня, когда разгружал мебель в салоне, подумал: высшее начальство оценит такую подготовку?
— Оценит, не оценит… Насрать на них! — Мюллер махнул рукой с зажатой в ней стопкой, пролив на себя коньяк. — Они приедут, потреплются, кофейку выпьют и умотают. Как будто нельзя было по телефону всё обсудить! А нам тут расхлебывай — усиление охраны по всему городу и лишняя головная боль комендатуре. Совещание–то уже второй раз переносят. Должно было быть сегодня, потом перенесли на пять вечера завтра, теперь на два часа дня назначили. Чтобы успеть до темноты, видимо, разъехаться! — оберфельдфебель залпом выпил коньяк и в сердцах грохнул стопкой об стол, окончательно изгваздав лежащие там бумаги.
Сердце екнуло. Время изменилось. Это была критически важная информация.
— В два? В музыкальном салоне? — уточнил я как можно небрежнее.
— Ага. Там уже мебель поставили, флаги повесили. И полностью закрыли вход на второй этаж, там теперь на лестнице постоянно два автоматчика дежурят. Как будто русские диверсанты через все кордоны прорвутся прямо к ним! — Он фыркнул, выражая презрение к излишней, на его взгляд, бдительности. — А ведь на втором этаже множество комнат, где комендатура могла разместить своих сотрудников. Сейчас мои люди сидят на первом этаже по два–три человека в одном помещении.
И Мюллер принялся жаловаться на неудобства, связанные с приездом высокого начальства, рассказывая кого и куда пришлось пересадить, и где поставить дополнительные посты. Мы просидели еще около часа. Я имитировал опьянение, тщательно запоминая каждую деталь. Наконец, сославшись на усталость и ранний подъем, я встал и откланялся. Мюллер, уже изрядно навеселе, потрепал меня по плечу и сказал:
— Ты славный малый, Браун! Даже жаль, что ты утром уезжаешь. Если что случится, обращайся ко мне, помогу, чем смогу!
— Спасибо, господин оберфельдфебель! — я щелкнул каблуками в последний раз за этот день и вышел.
Коридоры гостиницы погрузились в полумрак. Дежурные лампочки под потолком давали слабый свет. Где–то за стеной хрипела полевая рация. Давящее ощущение, что ты находишься в брюхе огромного спящего зверя, стало почти физическим. Я быстро поднялся на третий этаж и прокрался в общую спальню. В длинной комнате с двумя рядами железных коек, застеленных серыми одеялами, уже храпели, ворочались и попёрдывали во сне человек двадцать. Я нашел свою койку, скинул сапоги, шинель, мундир и забрался под одеяло. В помещении было прохладно — от тела шел легкий пар. Привычно похлопав по лежащему в кармане брюк «Браунингу», я закинул руки за голову и, глядя на темный потолок, принялся прокручивать в голове добытую информацию.
Время совещания — 14:00. Место — музыкальный салон. Незаметно на этаж не проникнуть — на лестницах, основной и двух запасных, стоит охрана. Значит, надо придумать какой–то «обходной путь». Мысль работала четко, холодно, отсекая эмоции. Усталость навалилась, как черное облако, но я боролся с ней, как с еще одним врагом.