Вокруг царила тишина, поскрипывали голые черные ветки. Где–то очень далеко, на горизонте, угадывалось слабое, размытое зарево — должно быть, горел Смоленск или какие–то прифронтовые деревни. Я начал медленно, крадучись, продвигаться в направлении «небесной подсветки», стараясь не производить шума, обходя завалы бурелома. И вдруг на фоне звуков природы я уловил нечто неестественное — металлическое звяканье. Дзинь, дзинь, дзинь. После небольшой паузы щелчки повторились. Где–то неподалеку явно находился кто–то из нашей группы.
Я достал из рукава нож и три раза постучал клинком по стволу «Парабеллума», а потом замер, затаив дыхание, вглядываясь в черные силуэты деревьев. В ответ — ничего. Лишь налетевший порыв ветра пошевелил верхушки сосен, сбросив с них пласты снега.
Сделав несколько десятков шагов в сторону, откуда мне послышался условный сигнал, я снова постучал ножом по пистолету. И на этот раз, после короткой паузы, из чащи донесся ответный троекратный стук. Негромкий, но четкий. Еще один внезапно прозвучал слева.
Первым из темноты материализовался Семенов. Он двигался бесшумно, с короткими остановками, во время которых его белый комбинезон сливался со снегом, и лишь темное пятно лица под капюшоном выдавало его приближение.
— Глейман? — шепотом спросил Семенов.
— Я, — так же тихо ответил я.
— Видел Артамонова?
— Нет. Пока только вас.
— Ладно, разыщем! — уверенно сказал Семенов и три раза постучал ножом по кожуху автомата.
На звук сигнала один за другим выходили бойцы Осназа. Подошел и Виктор, тяжело дыша.
— Я… я чуть не сел жопой на кол! — выдохнул он. — В сугробе рядом с местом приземления обломанный ствол молодой сосны торчал. Каких–то полметра и…
— Главное, что цел, — отрезал Семенов, пересчитывая своих людей. — А где Петров?
Мы простояли еще минут десять, периодически подавая сигналы. В ответ — лишь тишина. Лес молчал, словно проглотив одного из нас.
— Время вышло, — голос Семенова был жестким, без тени сомнения. — Ждать больше не можем. Идем к дороге. Если Петров жив — то выйдет на запасную точку сбора к деревне Щучкино.
Никто не возразил. Мы построились в цепочку, и Семенов, сверившись с компасом, повел нас на юг. Двигались медленно, ноги проваливались в снег по колено, хруст валежника казался невероятно громким. Часы показывали половину десятого, когда сквозь деревья блеснули огни автомобильных фар. Мы замерли, затаившись за стволами елей. Впереди, метрах в шестидесяти, виднелась дорога. И по ней двигался нескончаемый, как мне показалось сгоряча, поток немецкой техники. В основном разномастные грузовики, но изредка мелькали угловатые силуэты бронемашин.
— Почему такая активность глубокой ночью? — буркнул я, машинально считая автомобили.
— Да какая ночь, время–то детское, всего десять вечера! — прошептал Семенов, припав к моему уху. — К тому же они в прорыв идут и немалыми силами, несколько дивизий на довольно узком участке фронта. И им требуется сотни тонн горючего и боеприпасов. Вот и везут… Эдак они до полуночи кататься будут. Но мы так долго ждать не можем. К тому же просветы между колоннами есть — минут по пять. Вполне можно успеть захватить подходящий транспорт. Наша цель — одиночный грузовик, легковушка, даже мотоцикл. Ты, Глейман, сиди здесь со своим напарником, а я пока людей расставлю.
Семенов скользнул вдоль цепи диверсантов, отдавая распоряжения. Двух бойцов послал на фланги, приказав им контролировать подходы с востока и запада. Еще двоих разместил в непосредственной близости от дороги, за большим сугробом, который намело у обочины. Меня с Витей он оставил в резерве, возле себя.
— Глейман, Артамонов, ваше место здесь, — командир осназовцев указал на вывороченный корень старой сосны, представлявший собой идеальное укрытие в паре десятков метров от места засады. — Не геройствуйте. Ваши навыки понадобятся позже, в городе.
Я кивнул, соглашаясь, — самым дурацким в данной ситуации было бы словить шальную пулю и из–за этого провалить задание. Минуты тянулись мучительно медленно. Мороз пробирался сквозь слои одежды, цеплялся за тело ледяными когтями. Я чувствовал, как коченеют пальцы на руках и ногах. Пар от дыхания застывал на отворотах шапки. Эта напряженная тишина, периодически прерываемая рокотом моторов, была куда страшнее грохота боя.