Взломать без шума массивную толстую дверь было невозможно. Надо ждать Петю — авось он принесет какой–нибудь инструмент. Я отступил и огляделся. Коридор был пуст. И в этот момент услышал легкие, почти кошачьи шаги сзади. Рука сама по себе нырнула в карман, нащупала рукоять «Браунинга». Спокойствие. Только спокойствие.
— Господин оберфенрих? Фридрих? — донесся за спиной знакомый голос.
Я обернулся. В скупом свете тусклых потолочных светильников на меня смотрел Ганс, конопатый писарь из канцелярии. На его юном лице играла странная, заискивающе–заговорщицкая улыбка. Он был без головного убора, и его светлые, непослушные вихры торчали, как пух цыпленка. В руках он держал какой–то бумажный сверток, покрытый масляными пятнами.
— О, Ганс! Привет! — сказал я. — Ты чего тут делаешь? Что–то случилось?
— О, нет–нет! — он сделал шаг ближе, почти уперевшись в меня. От него пахло чем–то приторно–сладковатым, словно дешевые женские духи. — Я поднялся наверх, чтобы отнести в свою комнату… кое–какие вкусняшки. Мне иногда перепадает нечто с офицерского стола. А вы что тут делаете? Ищете что–то?
Его взгляд, показавшийся мне липким, скользнул по моему лицу, потом быстро опустился ниже. Затем Ганс высунул кончик языка и облизал свои тонкие бледные губы. Меня от этого зрелища чуть не стошнило мерзкой овсяной кашей. Так писарь и правда — пидорок. И, похоже, положивший на меня глаз.
— Да так, — пожал я плечами, с трудом удержав содержимое желудка внутри. — Жду своего водителя. Он, растяпа, что–то забыл в спальне, пошел искать. А я туда не стал соваться — мерзкая атмосфера общей казармы действует мне на нервы.
— О, как я вас понимаю, Фридрих. Мне повезло, что здесь в мое распоряжение выделили отдельную комнату, — Ганс таинственно понизил голос и кивнул именно на ту дверь, которая была мне нужна. — Места там не очень много, но зато уютно. И можно спрятаться от… людей. От всей этой… суеты.
— Вот как? — как можно более равнодушным тоном сказал я, делая вид, что не заинтересовался. — У тебя своя каморка? Неплохо. В нашей части даже у командира роты такого нет.
— Да, мне повезло, — Ганс достал ключ, щелкнул замком и распахнул дверь. Из комнаты, освещенной серым светом из единственного окна, пахнуло пылью, подгнившей едой и тем же сладковатым запахом женских духов. — Хотите… заглянуть? Я могу угостить вас кое–чем вкусным.
Его предложение повисло в воздухе, густое и неловкое. Он смотрел на меня не как солдат на офицера, а как завсегдатай гей–клуба на новичка.
Ага, вот прямо бегу, волосы назад, чтобы угоститься объедками с офицерского стола в компании вонючего пидора. Но вслух я сказал другое, постаравшись, чтобы в голосе прозвучала легкая, снисходительная благосклонность:
— Почему бы и нет. Посмотрю, как живут люди с тонким вкусом.
Ганс вспыхнул от восторга и пропустил меня вперед.
Комната была крошечной, узкой и вытянутой, как вагонное купе. Окно, завешенное грязной, когда–то синей тканью, едва пропускало скудный свет зимнего утра. Слева стояла железная кровать, застеленная серым, армейским одеялом, в дальнем углу примостился грубый деревянный стул и небольшой столик, заставленный тарелками с какими–то высохшими ошметками пищи — похоже, что Ганс любил в одиночестве хомячить «вкусняшки» с барского стола. Но главное, на что я обратил внимание — небольшие вертикальные выступы на голой стене напротив койки. Именно за этой стеной, по моим расчетам, и должен был находиться дымоход.
— Ну, вот… мой скромный уголок, — проговорил Ганс, закрывая за нами дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине гулко, как выстрел. Он повернулся ко мне, и его лицо изменилось. Заискивающая улыбка сменилась жадным, нетерпеливым выражением. — Я сразу понял, Фридрих… ты не такой, как все. Ты… понимающий.
Он положил сверток на стол и сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отступил, наткнувшись спиной на запертую дверь, ранец соскочил с плеча и рухнул к ногам. Ганс был уже совсем близко, его дыхание, с запахом чего–то кислого, обожгло мне лицо. Твою мать, а поговорить? Не ожидал, что писарь вот так сразу, без прелюдий, перейдет к действиям.
— Ганс, подожди… — начал говорить я, но было поздно.
Он вдруг прижался всем телом, его губы, влажные и липкие, впились в шею. Одной рукой он обнял меня, другой… другой потянулся к гульфику брюк. Его пальцы принялись судорожно шарить по ткани, и наткнулись на угловатый предмет в моем правом кармане.
Ганс на мгновение замер, его губы оторвались от моей шеи. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.