«Там же Петренко лежал сзади. Амбец толстому», — понимаю я.
Волга отъезжает вперед, и разворачивается, ударяя капотом подбегающего отца. Батя успевает среагировать, оттолкнуться руками и отпрыгнуть, но все равно отлетает в сторону, теряя равновесие. Автомобиль уносится из двора на полном ходу, взметая пожелтевшую листву и поднимая столб пыли.
Папа вскакивает и бежит ко мне:
— Сынок, ты в порядке?
Но мама успевает первой. Она уже прижимает меня к себе, всхлипывая и ощупывая со всех сторон.
— Лешенька, тебя не ранили? Ничего не болит? — бормочет родительница. Слезы оставляют прозрачные дорожки на её лице, а губы неловко тычутся мне в макушку, скулы и лоб.
— Тебя же убить могли скотина такая, — шепчет мама. Её теплые ладони прижимают меня к груди. Слышу, как колотится матушкино сердце. Крепкие руки отца обнимают нас сзади.
Петренко, раздавленный волгой, хрипит и плюется сгустками крови, пачкая подбородок и бутафорскую запыленную бороду, но это никому не интересно.
Так мы и сидим несколько секунд, обнявшись и отгородившись от остального мира. А двор быстро заполняется встревоженными и возбужденными людьми. Многие видели нападение со стрельбой, похожее на сцену из голливудского кино своими глазами, и теперь оживленно обсуждают произошедшее. Батя встает, и никого не подпускает к лежащему АПС с отъехавшей назад рамой и разбросанным рядом желтым цилиндрикам патронов. Мы с матерью стоим рядом. Соседи подходят к нам, что-то спрашивают, мы на автомате отвечаем.
Через несколько минут раздается вой милицейской сирены. Люди расступаются, освобождая подъезд. Во двор залетает желтый «уазик» с синей надписью «милиция», и, скрипнув тормозами, останавливается. С машины спрыгивает крепкий сержант, придерживая ладонью кобуру. Внимательно смотрит на потерявшего сознание Петренко, цепляет взглядом лежащий «стечкин» с гильзами, расстрелянное окно и выщербленный пулями кирпич, и уверенным шагом приближается к нам.
— Что здесь произошло? — колючий взгляд работника милиции поочередно сверлит меня, родителей и соседей.
Желтая волга «такси» резко остановилась на заброшенном пустыре Петроградки. Полного мужчину кинуло вперед, но руки, лежащие на руле, амортизировали удар. Ермилов выпрямился, откинулся на сиденье, облегченно выдохнул и на секунду застыл, закрыв глаза.
Спустя мгновение прапорщик встряхнулся, с силой несколько раз ударил ладонями по рулю, обтянутому оплеткой из проволоки, и взвыл: — Черт! Черт! Черт!
Через минуту, успокоившийся Егорович, открыл дверь, чтобы вылезти из «волги», но неожиданно замер. Ощущение, что он упустил что-то очень важное, не покидало, разливаясь тревожной волной по телу. Мужчина задумался, напрягшись, и восстанавливая в деталях произошедшую разборку.
Подсознание подсказало нужный момент. Парень, похожий на Александра Шелестова, грамотно отбил пистолет в сторону, сшиб и отправил в нокдаун Михайлыча косым ударом ребром ладони. Именно этот момент выделило подсознание, посылая в мозг сигналы тревоги. Смутная догадка, размытой тенью возникла в голове, помогая найти верный ответ. Егоровичу вспомнился высокий силуэт резким движением ладони бросающий порошок с перцем и солью в лицо, летящая в корпус нога и молниеносный удар рукой в кадык.
Зрачки прапорщика изумленно расширились.
— Точно, это он был! Гад мелкий! — потрясенно прошептал Ермилов, невидящим взором уставившись сквозь лобовое стекло.
Через десяток секунд прапорщик пришел в себя, грубо толкнул дверцу такси, и, кряхтя, вылез наружу. Его трясло от бешенства. Шрам в виде скрюченной птичьей лапки налился кровью.