Он благословил халу — заплетённый в косицу хлеб — и вино, и все закричали «Лехаим!» За жизнь!
Данни действительно стал мужчиной. Он сел на место, улыбаясь и плача одновременно.
Родители с сестрой решили не оставаться на празднество, которое уже начиналось в зале приёмов при синагоге, и спросили, не подвезти ли меня домой. Я ответил, что пойду пешком. Но проводил их на стоянку, до машины.
Отпирая дверцу, отец сказал:
— Небось радуешься, что тебе не предстоит ничего подобного?
— Радуюсь. Наверно…
— Что значит «наверно»? Может, тоже хочешь накрыться скатертью и читать всякую тарабарщину?
— Тут дело не в словах, — возразил я. — За ними стоят более важные вещи.
— Пора ехать, — напомнила мама.
— Нет уж. — Отец упёрся руками в капот универсала. — Сначала разберёмся, что важного усмотрел Холлинг в сегодняшнем действе.
У меня свело живот.
— Данни стал мужчиной, — произнёс я.
— Ага, спел, почитал молитвы — и дело сделано?
— А ты думаешь, чтобы стать мужчиной, обязательно деньги зарабатывать? Сначала стать архитектором, а потом мужчиной?
Отец выпрямился.
— Именно! Именно так и можно стать мужчиной. Получить хорошую работу, научиться обеспечивать семью. Добиться всего своими руками. Так и только так.
— Садись в машину. Нам давно пора, — сказала мама настойчивее.
— А по-моему, не так, — ответил я отцу. — Не всё сводится к работе. Важнее другое. Важнее… решать за себя. Кто ты есть, кем будешь.
— Надо же, какой мыслитель! Даже в Калифорнию не съездил, а всё понял! — воскликнул отец. — Ну и кто ты, по-твоему, Холлинг?
Я почувствовал на себе взгляд Хизер. И почему-то, не знаю почему, вспомнил про Бобби Кеннеди, который мог… мог бы всё изменить.
— Ещё не знаю, — произнёс я наконец. — Когда пойму, скажу.
— Ну и каша у тебя в голове. — Отец сел в универсал и захлопнул дверцу.
Мама послала мне воздушный поцелуй — да-да, я не шучу! — и тоже села в машину.
Последней туда забралась сестра.
Она улыбалась.
Я перевёл дух.
Они уехали, а я вернулся в храм Бет-Эль, где до сих пор звучали отголоски чуда, а Данни до сих пор улыбался — не только потому, что мистер Гольдман принёс на его праздник огромные подносы с благоуханными, румяными, воздушными профитролями. Данни просто не мог не улыбаться. А вскоре и я заулыбался во весь рот — особенно когда начались танцы и Мирил взяла меня за руку. И ещё шире — когда она сказала:
— Ты как-то иначе выглядишь.
— Из-за кипы?
— Нет. Лицо другое.
Мирил… Алмаз прекраснейший, и нет ему цены…
Потом я пошёл раздобыть для неё колу и встретил миссис Бейкер. Она стояла в сторонке, около огромного блюда с клубникой в сахаре. Одну клубничину она держала в руке и тоже улыбалась.
Вообще-то я в курсе, что за пределами школы с учителями общаться не принято. Есть такое неписаное правило, которое нарушать не рекомендуется. Но я решил нарушить и спросил:
— А лейтенант Бейкер успеет вернуться, как обещал? Клубника ещё не сойдёт?
Продолжая улыбаться и не сводя глаз с клубничины, миссис Бейкер ответила:
— Успеет. Я точно знаю.
Тут уж улыбнулся я.
— Учителя всегда всё точно знают, да? И будущее видят?
— Конечно, — ответила миссис Бейкер. — Хочешь, предскажу тебе твоё будущее?
И вдруг среди развесёлой праздничной музыки меня словно накрыло волной — в ней смешались мысли, которые я передумал и перечувствовал во время бар-мицвы, и сияние серебристого потока, с которым тёк ко мне с гор солнечный свет…
— Не надо предсказывать, — остановил я миссис Бейкер. — А откуда вы про будущее знаете?
Она перевела взгляд с клубничины на меня.
— Помнишь, как в конце пьесы стоит дон Педро? Совсем один.
Я кивнул.
— Помню. Клаудио теперь с Геро, у них всё хорошо. У Бенедикта есть Беатриче, и у них тоже всё хорошо. Все всех нашли, у всех всё зашибись. Только дон Педро один. Все уходят танцевать, а про него забывают. Забывают даже, что это ему предстоит завтра разбираться с предателем. И что у него нет пары.
— Верно, — подтвердила миссис Бейкер. — Возможно, завтра от всей его страны ничего не останется. И он не знает будущего — ни страны, ни своего собственного.
— Комедия — обхохочешься, — сказал я.
— Комедия не обязательно должна быть смешной, — возразила миссис Бейкер.
— Это вы уже говорили.
— У Шекспира комедия отличается от трагедии тем, что герои отваживаются выбирать. Они знают, что можно выбрать счастливый конец. Поэтому я знаю будущее.