История тогда пошла на пользу, – Сергей понял цену самоуверенности.
Теперь происходило что-то подобное. Уверенно разгребавшего волны, управлявшего, казалось, стихией, его вновь внезапно закрутило.
– Сережа, ты? – расслышал Коломнин.
У подъезда остановилась груженная пакетами усталая женщина, – жена Панкратьева. За год, что не был он у них в доме, лицо ее нездорово расплылось. Под глазами спитыми чайными пакетиками набрякла кожица.
– Откуда ты здесь? К нам?
– Да. Вот собрался.
– Коля будет очень рад. Только…Ты знаешь?
– В банке сказали, – он отобрал пакеты и, поддерживая под локоть, повлек ее вверх по лестнице.
– Вот ведь как. Жили, жили. Планировали чего-то. На дачу выкраивали. А, оказывается, на небесах все без нас скроили. Неделю назад вскрыли. А там сплошные метастазы. Зашили заново. Только, пожалуйста, не проговорись. Я и так стараюсь лишних не пускать. Он-то ведь думает, что все в порядке. А на самом деле…
– Я понял, – Коломнин прижал ее, сбивая нарождающийся всплеск.
– Да нет, ничего. Так трудно. Если б кто знал…Ну, пошли, – она открыла дверь, выдохнула решительно и закричала – неестественно энергичным голосом. – Коленька! Ваша жена пришла, молочка принесла. Догадайся, кого я тебе привела!
И, показав Коломнину пальцем на одну из комнат, осела на табуретку.
– Здорово, симулянт! Незваных гостей принимаешь? – бодро произнес входя Коломнин. Бодрость далась не без труда. Как ни готовился, но увидеть таким Панкратьева не ожидал: на кровати лежал изможденный человек. Тонкая, поросшая щетиной кожа так натянулась на скулах, что, казалось, сделай легкий надрез, и она разлетится с хрустом, обнажив оголенный череп.
– Сергей! – слабо обрадовался больной, приподнимаясь над подушкой и охлопывая призывно место возле себя. – Молодец, что зашел. Просто молоток. Извини, что не встаю. После операции. Надолго в Москву?
– Сам не знаю. Дашевский предлагает возвращаться на новый проект. Придется команду собирать. Ты, имей в виду, у меня под номером один числишься. Так что особенно не разлеживайся.
– На меня как раз не рассчитывай: отработанный материал.
– Это ты-то?! – с укоризной покачал головой Коломнин.
– Не шуми: в голове отдает. Прикрой-ка дверь, – тихо попросил Панкратьев. Через щелку убедился, что жены поблизости нет. – И вот что, Серега: кончай пылить. Артист из тебя никакой. Знаю я все, понял? Просто жене подыгрываю, чтоб причитания не начались. Да садись же. И перестань кроить скорбную физиономию. Без того тошно. Расскажи лучше, что у тебя.
– Получше, чем у тебя. Но по душе – тоже хреново, – смешавшийся Коломнин устроился на стуле. – Правда, Дашевский сегодня цельный панегирик выдал: какой я, оказывается, банку необходимый человек.
– Необходимый! – желчно повторил Панкратьев, будто только и дожидался словца, за которое можно зацепиться. – Все мы необходимы, пока из нас прибыль выжать можно. А по большому счету, кому на хрен нужны? Вот подыхаю. А из банковского руководства никто не зашел. Именно потому, что знают, – подыхаю. Стало быть, как объект прибыли кончился. И нечего на него время тратить. – Ты уж как-то совсем мрачно, – неуверенно возразил Коломнин.
– Отнюдь. Да если б и зашли. С чем? О чем говорить? И им, и мне – одна неловкость. Часто вспоминаю твои накачки: требования о соблюдении корпоративной честности.
– Накачки?!
– То есть ты-то как раз от души говорил. Только и другие те же слова произносят. Слова одни. А понимает под ними каждый свое. Для того же Дашевского есть честность для служащих – «Я вас содержу. И потому требую передо мной честности. А ко мне все это не относится. Потому что я вам ничем не обязан. Сегодня выгодно – честен. Завтра станет невыгодно – что ж? Я своему слову и своим деньгам хозяин». Не так, скажешь?
– Не скажу, – Коломнин со свежей силой припомнил сегодняшний разговор.
– То-то. Другие-то, вроде Паши Маковея, повертче нас с тобой оказались: слова словами, а каждый торопится от пирога куснуть втихую.
– Ты что, себя с Маковеем равняешь?
– Да не равняю. Мне за ним не угнаться, – Панкратьев достал из-под подушки платок, отер влажный лоб. – Но, может, так и надо жить, чтоб каждый под себя? Для семьи. Вот я сейчас соскочил с подножки. Весь из себя честный. И что? Знаешь, сколько после моей смерти моим останется?.. Эу, Серега! Похоже, я тебя в транс вогнал? Ты не злись, что я на тебя наехал. Просто подвернулся. Лежишь тут, понимаешь, как сыч подыхающий, и – прокручиваешь, прокручиваешь. И один вопрос: для чего все было? И для кого? Когда нас много, мы все и про себя, и друг про друга понимаем. И объяснить чего хошь можем. А умираем-то поодиночке. И тут уж иная цена словам.