Но пробыть в тайге целую неделю Коломнину в этот раз оказалось не суждено. На четвертый день по мобильному телефону ему дозвонились из секретариата банка и передали указание немедленно явиться к Дашевскому.
– Так он же мне сам две недели дал, – удивился Коломнин. – Сказал хоть, для чего?
– Нам президент не докладывает. Но велено – немедленно, – неприязненно ответили ему. Самая попытка обсуждать указания руководства в секретариате воспринималась как плохой тон.
Через три часа Коломнин – небритый, закопченый, в выглядывающей из-под полушубка тельняшке ввалился в кабинет управляющего банковским филиалом.
– Вас бы в таком виде к Фархадову, – вмиг бы общий язык нашли, – констатировал Хачатрян, с невольной брезгливостью наблюдая за мокрыми пятнами, оставленными на персидском ковре огромными, подшитыми валенками. И, будто торопясь загладить неприветливость, поспешно спросил. – Как съездили?
Коломнин откинулся в кресле. – Хорошо, но мало. Какие люди, просторы! Дело масштабное. Но и воруют масштабно, – строго оборвал он себя, заметив, как разом воодушевился Хачатрян.
Намек Симан понял. И потому сокрушенно вздохнул:
– Будете сообщать Дашевскому?
– Само собой.
– Тогда меня, должно быть, под горячую руку выгонят. Только денег таким путем все равно не вернем.
– А каким вернем?
– Все тем же. Надо дать еще – на завершение строительства.
– Чего-о?!
– Надо дать! – повторил Хачатрян. – Конечно, сначала разобраться.
– Да как же за две недели разобраться в том, в чем ты за два года не сумел?..
– У вас совсем другая ситуация! – Хачатрян придвинулся. – Меня Фархадов привык за мальчика держать. А с вами-то так не получится. И деньги ему позарез нужны. Так что – покочевряжется да все и покажет. А сообщать ли Дашевскому и что именно, через две недели и определимся. Две недели теперь ведь ничего не изменят, а?
– Пожалуй, – вынужден был согласиться Коломнин. Конечно, ни о каких новых деньгах и речи быть не могло. Но нависла угроза невозврата уже выданных. Заигравшийся Хачатрян в одном прав: Дашевский в гневе был склонен к импульсивным, непросчитанным решениям. А потому, прежде чем бить тревогу, требовалось до конца все выяснить самому.
– Так и быть! Я пока не буду ни о чем докладывать. Но твоя задача добиться, чтобы Богаченкову были представлены все документы. Все! – жестко уточнил Коломнин, ничуть не сомневаясь, что у Хачатряна есть свои, тайные методы воздействия на Мясоедова. – Тогда по возвращении будем разговаривать. В противном случае… Это как на пожаре. Можно тушить пожар, а можно, не обращая внимания на горящее здание, вытаскивать из огня все, что подвернется под руку. Понятно, да?
Хачатрян хмуро кивнул.
В тот же день, последним рейсом, не найдя даже способа попрощаться с Ларисой, Коломнин вылетел в Москву.
Москва– Женева. Женевский межсобойчик
В Домодедово прилетел он среди ночи. Коротко поразмыслив, решил домой не ехать, а прикорнуть в одном из кресел среди бесчисленных, задержанных непогодой пассажиров. («Домой», – с сарказмом передразнил он самого себя: как раз дома у него больше не было). Прикорнуть, втиснувшись меж двумя похрапывающими женщинами, он сумел, заснуть – нет.
Так что в восемь пятнадцать утра Коломнин вошел в приемную президента банка, тщательно потирая уши, чтобы снять невольную сонливость. Приехав пораньше, он рассчитывал до приезда Дашевского выяснить причину вызова у всезнающей секретарши. Само собой, несмотря на ранний час, она оказалась на месте. Но при виде Коломнина повела себя самым неожиданным образом. – Господи! Да где вы ходите? – возмутилась она вместо приветствия. – И телефон отключен. Лев Борисович дважды спрашивал.
– Так он уже подъехал?
– С восьми ждет. Я же передавала секретарше Хачатряна. Вот подлинно – если руководитель бестолковый, то и сотрудники такие же! Заходите немедленно.
Из страстного ее монолога Коломнин уловил две вещи: что акции Хачатряна в глазах Дашевского резко упали и что экстренный вызов не связан с «Нафтой».