— Если вы пойдете по этому пути, вам придется опуститься на самое дно и затем подняться обратно. Вам придется найти источник равновесия внутри себя. Узнать себя изнутри и принять себя. Вы порвете с обществом, но перестанете его ненавидеть. Если повезет, вы сумеете полюбить и блаберидов, ведь кто они, как не жертвы. Но имейте в виду: среди тех, кто осознанно шел по этому пути, больше маньяков и тиранов, чем тех, кого мы имеем в виду.
— А кого мы имеем в виду?
— Вы когда-нибудь думали о вещах, которым не придумано названий? Попробуйте думать без слов. Это требует сноровки, но если вы избавитесь от необходимости проговаривать каждую мысль, сможете понимать быстрее. Попробуйте довериться знанию, источник которого вам не известен. Правда, так легко посчитать медь золотом и стать слишком религиозным, но некоторые наделены способностью отличать. Очень сложно ловить змею мокрыми руками, но иногда ее не нужно ловить — достаточно смотреть.
Он замолчал.
— Даже не знаю, что сказать, — пробормотал я.
— А знаете, Максим, что есть лучшее удовольствие в жизни?
— Видимо, вы мне откроете.
— В течение жизни человек поднимается по лестнице удовольствий, начиная от простейших, животных, заложенных в нас эволюцией, потом социальных, наконец, интеллектуальных. Стремление к удовольствиям — это вектор жизни. Ступенька за ступенькой. А самое большое удовольствие — это освобождение, которое наступает после осознания того, что невозможно выразить словами. Запомните это. Если вы когда-нибудь встретите великого человека, он скажет вам то же самое.
— Я подумаю над этим.
Утром губа распухла, а предыдущий вечер показался самым нелепым фарсом, который случался в моей жизни. Этот Братерский — обычный идиот, клоун, который выставил меня на посмешище. Верит ли он в то, что говорит? Боюсь, что верит. Возможно, он сумасшедший. Сколько сумасшедших я видел в своей жизни? Немного. Он вполне может быть одним из них.
Злоба крутила желудок несколько дней. Я не написал заявление в полицию, не желая предстать перед коллегами и семьей человеком, которому съездил по морде какой-то кудрявый тип. Родным я сказал, что налетел на дверь туалета.
Я старался занять себя работой и стал особенно внимателен к семье. Перемены во мне заметил тесть и сказал как-то с хитрецой, подмигнув Оле:
— Что-то тихим стал Максим.
Слова задели меня, хотя тестю свойственна прямота сильных и необразованных. Я не был человеком его круга, но люди из него почему-то вызывали во мне интерес. Они шли против власти и закона в девяностых, чтобы потом стать властью и законом. Они умели ломать кости, но давно устали от этого. Я долго ждал, пока пренебрежение тестя ко мне, которого он не скрывал, сменится теплотой, которую он также не скрывал.
«Тихим стал», — на языке тестя это значило «сдулся». В его понимании, это грех. Я чувствовал заинтересованность моим состоянием и, может быть, желание помочь, но не нуждался в его помощи.
Я перестал использовать слово «блабериды» в текстах, и хотя оно уже жило своей жизнью, я не произносил его даже мысленно. Я никогда не отвечал, если кто-то называл блаберидом меня. Я запретил себе оценить людей по критериям Братерского. Скоро память растворила его образ, который возвращался лишь безобидными ассоциациями: то Братерским-вундеркиндом, то Братерским-червячком.
Рутина жизни сплела вокруг меня каркас, который удерживает нас в колее и не позволяет ртути внутри плескаться. Я купил себе новый смартфон с хорошей камерой, обновил гардероб, размышлял над покупкой новой машины (тесть ненавязчиво предложил помочь), а скоро мы уехали с Олей и Васькой на длинные выходные в горный коттедж.
Те выходные вернули меня. Ушло чувство неизлечимости. Был просто тяжелый год, год перемен и год неопределенности, год странных встреч и некоторых ошибок, но все же неплохой год. Меня еще не уволили, и семья была со мной.
Из той поездки мы вернулись счастливые.
И все же блабериды не ушли. С того вечера с Братерским что-то изменилось в моей жизни; изменилось не в ее внешней стороне, которая снова выглядела нормальной; изменилось на тех уровнях, которые ощущаются лишь сквозняком по ногам.
Люди все равно избегали меня. Они будто узнали о заразной болезни, о которой неприлично говорить. Я стал видеть больше бегающих глаз, больше профилей, больше спешки. Думаю, они сами не осознавали этого. Даже Арина, с которой мы обычно обедали, предпочла мне другую компанию.