— Я здесь, — позвал я громче.
— А! Вааадька, ты что ли? — женщина зашаркала ко мне по коридору.
Скоро я разглядел ее: Анне Коростелевой, если это она, было лет сорок пять. Она была высокой, кудрявой, чуть скособоченной. Кудри её напоминали растянутые пружинки, потерявшие всю упругость. Она всё плотнее заматывалась в халат, словно готовясь выйти на мороз, волоча ногами огромного размера тапочки. Глаза её щурились из-за толстых очков с голубоватыми линзами. Их дужки были так щедро замотаны изолентой, будто сделанные из неё.
Приближаясь, она выгоняла из коридора усиливающийся запах мази, вареного лука, нагретого пластика и перегара. Скоро последний перешиб все прочие запахи. Это был перегар, настоянный на отрыжках, папиросах и злой водке, которая покидала организм Коростелевой через все поры. Облако так зримо приблизилось ко мне, что я отступил назад к самому краю крыльца. Перила выгнулись подо мной, как резиновые.
— Вам кого? — хрипло спросила она, щурясь всё сильнее. Яркий свет стал для неё неожиданностью.
Когда говоришь с детьми, сумасшедшими или пьяницами, сложно начать, потому что даже самые простые вещи требуют объяснения. Я сказал, что работаю журналистом, и её брат попросил разобраться с протекающей крышей.
— Подожди, — сказала она и на несколько минут исчезла в доме.
Она вернулась, одетая уже в джинсы и тонкий свитер, висящий на узких плечах. Она помешкала в проходе, вытеснила меня с крыльца, села на ступеньку и закурила.
— Куришь? Нет? Вадька тебя прислал?
В хриплом голосе была надежда. Я снова представился и объяснил всё заново.
— Крыша, — показал я наверх. — Крыша у вас провалилась, я так понял. Течёт ваша крыша.
Коростелева не заметила двусмысленности фразы.
— Брат ваш просил разобраться, — добавил я. — Брат. У вас есть брат?
— Так Игорь что ли?
— Да, Игорь.
— И что? Чего хочешь-то?
— Крышу посмотреть. Где провалилась?
— А, крыша… — она рассеяно глядела на свои громадные коричневые тапки. — Ну крышу, эта, с задов ступай, погляди.
Сигаретой она повертела в воздухе, оставив что-то вроде автографа.
За углом дома был глухой сад. Паразитные клёны пожрали другие деревья, а их тень пожрала траву. Пахло влагой и клопами.
Последняя надежда сделать путную историю рухнула и разбилась, как тот кусок шифера, что откололся от середины коростелевской крыши. Это был просто кусок шифера размером с оконное стекло, следы которого лежали на бетонном отмостке вокруг дома.
— Сильно течет-то? — спросил я, вернувшись.
— Да когда как… — махнула она рукой, кокетливо заломив ее; сигаретный пепел почти касался щеки. — У меня это, знаешь, крыши под полом.
— Какие крыши? — не понял я.
— Мыши, — поправила она равнодушно. — Сожрут меня ночью.
— Стоп. С мышами потом. У вас крыша течет. И травма, мне сказали, какая-то. И дочь где ваша? Вам помощь нужна?
— А кто тебе сказал? — удивилась она моей информированности.
Разговор не сдвинулся с мертвой точки, пока Анна не выкурила ещё две сигареты, запихивая тщательно обслюнявленные бычки в щели ступенек. Свет перестал резать ей глаза.
— Крыша, да… — сказала она наконец с грустью. — Вот когда дождь, то это самое… Течёт там. По стене сочится, когда дождь. Вот так во всю стену пятно. Там побелить бы.
— А что председатель ваш, филинский? Говорят, обращались к нему.
Она подняла лицо. Глаза её чуть косили и поэтому смотрели клином, клин уперся мне в переносицу, скользнул ниже, но всё время мимо глаз. Потом её взгляд разочарованно ушел с моего лица.
— Ну председатель. Что председатель? Ну что?
— Что, что. Помогает он или нет?
Алкоголичка хмыкнула и дернула плечами.
— Досок вон дал, шиферу какого-то. А толку-то?
Докурив сигарету, она ушла в дом, и ещё некоторое время я ощущал её запах на своем лице.
Я обошёл дом. Фотографировать не хотелось. Я распалял себя мыслью, что это и есть глубинка без прикрас. Я убеждал себя, что в офисе, налив кофе в огромную кружку, я найду правильные слова. В офисе, может быть, найду. Но сегодня думать о Коростелёвой и её доме мне не хотелось. Я не испытывал сочувствия.
Послышался звук подъезжающего автомобиля. Я вышел за кучу мусора, чтобы взглянуть, не мешает ли моя машина проезду. Прямо за кучей остановился старый внедорожник Opel, из которого выпрыгнул человек в светло-голубой рубашке. Он был небольшого роста, но складный, как садовый гном.