На прощанье я пожал ему руку; ладонь его была графитового цвета и оставила на моей руке сизый отлив.
Я сел в машину и отправился на выезд к кладбищу. У моста через Вычу я обратил внимание на другой берег, где среди брошенных деревянных домов один, кирпичный, выглядел жилым.
После моста я свернул направо и подъехал к дому из белого кирпича с окнами без наличников. На фоне прочих филинских домов он выглядел альбиносом, лишённым бровей и ресниц.
Дом не был огорожен, хотя сбоку обнаружился приличных размеров садовый участок, на котором орудовал вилами молодой человек лет тридцати, раскидывая по земле навоз. У него был светлые волосы и бледная кожа, словно он, как и дом, хотел выделяться на общем фоне белизной. Я принял бы его за городского, тем более он носил очки, но работал он решительно и умело, что выдавало деревенскую выучку.
На моё появление парень отреагировал не сразу. Я подошёл почти вплотную, когда он воткнул вилы землю и оперся на них. Видно было, что он устал.
Я представился. Он назвал своё имя — Иван.
Иван мне сразу понравился. С ним не нужно было настраиваться на особую, сельскую волну с их пестрым, образным мышлением: разговаривал он, как горожанин. Я спросил, почему заброшены дома по соседству.
— Тут старики жили, — сказал он. — Это Старое Филино. Последние лет тридцать на том берегу селились. Здесь уже поумирали все. Там дальше целая улица была: её лет двадцать назад трактором разровняли.
— Для чего?
— Ну как для чего: хозяева умерли, дома остались. Жить никто не хотел. Приехали трактора и сломали всё. Я еще не был здесь тогда.
— А вы не местный?
— У меня отец отсюда. Мы в 2000 году приехали из Иркутской области. Я там родился. А когда совсем плохо стало, отец захотел вернуться сюда.
— А не страшно тут жить, если вся улица поумирала?
— Отец вырос на этом месте. До тридцати лет здесь жил. Значит, не страшно. У всех по-разному проявляется. Лучше, чем в Сибири с голоду умереть.
— А что проявляется?
— В смысле? — не понял Иван.
— Вы сказали: у всех по-разному проявляется. О чём вы?
Ивана будто расстроил этот вопрос. Он снова начал ворочать старое сено, смешанное с вонючей субстанцией, которая ничуть его не смущала, зато привлекала полчища мух.
— А вы почему интересуетесь? — спросил он.
Я объяснил и показал журналистское удостоверение. Иван снова оперся на вилы и сказал:
— Места радиоактивные. Раньше запрещали с дозиметрами ходить, а теперь уже не хочет никто. Кто выжил — тот выжил. Нам не страшно. Мы грибы не собираем. А так жить можно.
— Я читал отчёты: радиационный фон в Филино почти нормальный, — сказал я.
— Возможно, радиация не равномерно ложится, а пятнами. В Чернобыле так было. Места знать надо.
— Так, по-вашему, откуда радиация?
— Да откуда угодно. Здесь часть ракетная стояла. Когда взрывали её, земля дрожала. Может быть, где-то шахты с ракетами остались под землей.
— А вы находили их?
— Нет, но в лесах люди натыкались на очаги радиации, — он махнул в сторону, где за полоской зелени был комбинат «Заря». — И грибы здесь ненормальные на болотах.
— А забор в лесу видели? Там целый комбинат стоит. Не знаете, что это?
— Там склады какие-то, — неопределенно ответил Иван.
А как же версия с гептилом? Мазутом? Он пожал плечами.
— Мазут вряд ли. Что мазут? Органика. Гептил тоже вряд ли, его же не в открытых вагонах возили. Да и возили ли? Я не специалист, может быть, ракеты на керосине и жидком кислороде летали. Это местные сочиняют. Это всё остаточная радиация.
Я решил надавить на Ивана:
— Я вот не понимаю: если вы знаете об очагах радиации, надо найти их, обозначить и привлечь внимание. Может быть, добиться переселения.
— Переселения… — фыркнул Иван. — Двадцать лет об этом говорят. Хотели бы переселить… Тут уже переселять некого.
Я упомянул Рафика, который тоже не думал переселяться. Иван оживился:
— Рафик молодец. Всё умеет и другим помогает. Никогда не отказывает. Комбайн сам построил. Пока Рафик здесь, нам тоже не страшно.
Я спросил о близняшках. Иван нахмурился, вспоминая. Я уточнил:
— Близняшки лет пяти. Белые, как смерть. Что с ними, не знаете?
Иван пожал плечами:
— Мешковские что ли? Если Мешковские, мамаша у них странная. Дома сидят целыми дням, вот, наверное, и бледные.