— Казармы взорвали во время битвы за графство. Да и хоть самовцы и называют себя борцами за независимость Йорквора... или Йорграда, поддержки горожан у них нет. Гунлос боится, что люди поднимутся и сметут его. Поэтому забился со всей бандой в эту виллу за чертой города.
Отлегло от сердца. Значит, убиваем не народных освободителей, а конченых бандюг. В общем-то, это и так было понятно по грязным косматым бородам, вони и мерзкому слову «туши». Какие они солдаты? Ни опрятности, ни субординации. Если директор — бывший солдат, то у него и воротник белой рубашки всегда сверкает крахмалом, и стрелки брюк никогда не мнутся, и голос поставленный, словно специально вытесанный, чтобы отдавать приказы, аж в дрожь бросает от его хриплого: «Ясно?» — позвоночник сам собой выпрямляется, носки сводятся вместе, и, даже если совсем ничего не ясно, кричишь: «Ясно!» — бежишь куда сказано, выполняешь...
Бесшумные тени одна за другой перебирались через стену. Мгновение — и черные размытые пятна облепили бежевый фасад господского особняка. Цепляясь за подоконные кронштейны, отталкиваясь ногами от выпуклых рустов на углах дома, Защитники скользили по отвесной поверхности. Секунд тридцать — по две на каждую тень — и все скрылись внутри крайнего левого окна на втором этаже.
Я повернулась к директору.
— Защитники...
— Внутри дома, — шепнул Картор. Я уставилась на директора. Как он мог углядеть? Человеческий глаз не видит так далеко в свете одной лишь луны. Уж я-то знаю, не раз грешила в детстве, подшучивая над госпожой Гомоей. То в вечернем полумраке коридора легонько коснусь плеча госпожи и прошепчу: Бу-у-у. То знойной летней ночью прокрадусь к ней в спальню и капну в графин с лимонадом на тумбе чуток ликера — для поднятия настроения. Причем днем госпожа замечала на выскобленном паркете пылинку, которую я и то с трудом разбирала.
А ведь только директор услышал мое хныканье под сторожкой. Ни Гунлос, ни Хьюбор, ни покойные ныне часовые не заметили ревущую за стенкой дуру. Обычный человек ли наш директор?
В особняке тихо-тихо-тихо чмокало. Десятки чавкающих звуков. Изредка хрустело. Мне поплохело, закрыла рот руками. Но выдержала, не опозорилась перед директором, хоть в глазах все еще мерещится, как ножи Защитников с хлюпаньем входят и выходят из закрытых веками глазниц. Штыки. Это всего лишь штыки-бандиты, изверги, душегубы, разбойники, головорезы.
Директор выжидающе смотрел на меня. Такие тихие звуки он, конечно, не улавливал.
— Зачищают, — подобрала я название тому, что слышала. — Зачищают бальный зал. Пока все хорошо.
От последнего слова саму аж передернуло. Серьезно, Ави? Хорошо? Так ведь можешь скатиться до обесценивания чужой жизни. Станешь, как тот же Хьюбор, только без вони и бороды.
Но директора ничего не покорежило. Его мысли были заняты другим.
— Если б я знал только, где устроили оружейную, — бегал он глазами по особняку. — В детской или в одной из подсобок? Нет, нельзя было отправлять кого-то шарить по дому. Слишком большой разброс вариантов. Шума только навели б...
Вспыхнул свет в окне правого крыла. Картор поджал нижнюю губу.
— Вторая уборная на этаже, — произнес он. — Видимо, солдат из гостевого зала вышел, — директор вдруг лязгнул зубами, как железный флюгер на ветру. — Если поднимет тревогу, Марвело задавят числом.
Директор так напрягся, что я сжалилась, прошептала:
— Не поднимет.
И бросилась через луг.
Краем глаза видела, как Картор тянул ко мне черные ладони, а в следующий миг проскочила знакомую уже стену, кирпичи заслонили стройные березы и длинный силуэт между ними. Еще прыжок — пальцы вцепились в междуэтажный белый карниз левого крыла. Подтянулась и закинула свое тельце прямо в распахнутое окно уборной.