А напротив директора за журнальным столом раскинулись на четырех кожаных диванах, чуть ли не лежали какие-то оборванцы. Бороды в крошках, грязные шеи изгрызены шрамами от ветряной оспы. Мылись они точно давно: вся одежда в засаленных пятнах. В руках держат винтовки и револьверы. Не просто держат — машут как игрушками.
Вдруг директор рявкнул:
— Кто будет говорить от вас?
— Речь толкаю я, — проревел самый огромный и самый косматый оборванец и поскреб рубашку на груди. — Значится так...
— Вы — это кто? — директор не терпел невоспитанных.
— Ганс я, Ганс Хьюбр, — промямлил оборванец.
— И кто же вы? — Картор постучал пальцами по подлокотнику кресла. Ганс уставился на его кожаную перчатку. Марвело усмехнулся, сложив руки на груди.— Ваша должность или звание?
— Военный нарком я, — проворчал Хьюбр. — Значится так: сегодня самовцы взяли Йорквор, — я вздрогнула. Йорквор — ближнее город-графство, всего в нескольких милях от Академии. — Город наш. Мы отделяемся от Дервана и провозглашаем себя Народной Республикой Йорград.
Стало тихо, очень тихо. Все слышали, что за стенами Академии наше королевство погрязло в бунтах и раздорах, но мне и в голову не приходило, что Дерван распадается на части. И уж тем более я не думала, что первым отделится наше графство.
Я легла ничком и поползла ближе к окну. Если эти самовцы решат палить, Тому, кому я принадлежу, может понадобиться моя помощь. Или моя кровь.
— Где граф и его семья? — голос директора звенел сталью в утреннем воздухе. Ни нотки удивления.
— Повешены, — гнусный смех. — За преступления против народа.
Протащила свою тушку под ветви барбариса и застыла. Удобная позиция: и в окно влечу в один подпрыг в случае чего, и назад уползу незаметно, если обойдется. Только ясно: не обойдется. Директор не простит убийство графа.
— Понятно, — ни скорби, ни гнева. Нет, ну он серьезно? Просто «понятно»? Картор же дружил с графом, вместе рыбачили, вместе охотились, я же знаю! Как же так? — От меня новоявленная Народная республика ждет, как я понимаю, откупа?
— Налогов, — новый хохоток. Я чуть отодвинула листву и попыталась прожечь взглядом дыру в бороде Ганса Хьюбера. Марвело и остальные Защитники, видимо, пытались сделать то же самое.
— Сколько миллионов дулонов?
— Не дулонов, хи-хи.
— Тогда сколько зерна, золота, леса, каменя?
— У нас много раненых, — Хьюбор скрестил руки на грузном животе. — Еще их больше у наших соратников в столице. Война охватила всю страну, директор. Золото и камень не лечат. Лечит благая кровь.
Готовься, Ави: сейчас оборванцев положат. Я встала на четвереньки, напряглась, как струна. Только-только директор рыкнет, выстрелю пулей и вцеплюсь в косматую бороду самовца. Разорву ее на клоки, пусть обнажится перед божьим светом бесстыдное лицо.
Но директор не рыкнул «Рвать бороды». Директор спросил бесстрастно:
— Сколько жидких пинт?
Мои руки и ноги подкосились, я упала лицом в траву, не веря ушам. Нет, нет, мне послышалось. Галлюцинации. Точно, мерещится от голода, просто давно ела. Просто животик так требует кушать.
— Пинт? — заржал гиеной тощий оборванец с дальнего дивана. — Слышал, нарком? Пинт! Ха-ха. Директоришка, ты не понял. Мы растормошим весь твой рассадник демонов. Выдоим каждого дьявола.
— Нарком, ваш подчиненный мешает переговорам, — не глядя на тощего, сказал Картор. Но Хьюбор лишь молча лыбился в бороду, а тощий вскочил с дивана, замахал огромным револьвером.
— Да как ты смеешь? — завопил тощий. — Кто ты — феодал, жадный буржуй, и кто я — самовец, борец за свободу?
Директор не удостоил оборванца даже взглядом. Тот взбесился еще больше. Бросился, как ошалелый, к креслу директора.
— Демонов твоих — на крюки, выцедим до капли. А тебя я прямо сейчас...
Щелкнул курок револьвера. Прежде чем я отпружинила от земли, вскочил Марвело. Могучее тело размазалось в воздухе, длинные волосы взметнулись черным шлейфом. Полмига, и тощий самовец целует гладкий мраморный пол, из разбитого носа хлещет кровь, а выше крутит на пальце револьвером Марвело в ореоле растрепанной гривы.
— Медленная штука, — хмыкнул гигант. — Пока взведешь курок, пока нажмешь на спуск. То ли дело самовзводные.
Защитники уже стояли, а очумевшим самовцам потребовалось еще десять секунд, чтобы захлопнуть рты и вскочить. Защелкали затворы винтовок и курки револьверов. Я бешено переводила взгляды с одного черного дула на другое. Сколько ружей? Десять? Пятнадцать? Ладони мои похолодели, в груди, наоборот, пылало, словно внутри меня уже сидел кусок дымящегося свинца. Раскаленная взрывом пороха пуля.