Шарлотте Шваб не понравились мои слова.
– Феликс же хотел всего на несколько дней… А вам он что сказал?
Первый раз за всю жизнь моя ложь не выгораживала Кору:
– Кора и Феликс мне признались, что им хорошо вместе, что они счастливы. Так что скоро не ждите.
Молнии сверкнули в бабушкиных глазах, замутненных, может быть, катарактой, но отнюдь не старческим слабоумием.
– Непостижимо! Они же родня! – Но старушка быстро взяла себя в руки и вновь встала за честь семьи. – Вы, Майя, наверное, не так поняли, – снисходительно улыбнулась она, – Феликс, должно быть, счастлив в Италии, он любит искусство Возрождения.
Ее лицемерие так возмутило меня, что я стянула на прощание маленькую гранатовую брошь.
4
Я плохая мать, да, я плохая мать. Подкинула своего кукушонка в Шварцвальд и даже ни разу с тех пор не позвонила. Признаться, мне было трудно заставить себя: я боялась нарваться на свекровь, от которой просто так не отделаешься и которая вечно разговаривает со мной с горьким упреком в голосе.
Мать Йонаса никогда не понимала меня и не могла смириться с тем, что я не жила с ними на ферме, не кормила кур, не готовила на всю семью, не была сыну покорной, верной женой. Надо отдать ей должное, она никогда не попрекала меня тем, что я, беременная, приперлась к алтарю, даже не будучи католичкой. Но для крестьянской семьи невестка, не работающая от зари до зари наравне со всеми, – настоящая катастрофа.
Однако время шло, дольше тянуть было нельзя. Я собралась с духом – трубку взял муж. Он сразу же передал ее сыну, Бэла хотел рассказать все лично:
– Майя, я умею на компьютере, и я умею писать!
– Рисовать? – поправила я.
– Нет! Писать! Меня научила Герлинда!
Поговорив с сыном, я потребовала папу к ответу:
– Что там у вас за Герлинда?
– Знакомая.
– Подружка твоя, что ли? – выпытывала я.
– Может быть, и так, – уклончиво ответил Йонас.
Я не знала, что сказать… Почему какая-то Герлинда учит моего сына писать?!
– Она – учительница младших классов в здешней школе. В каникулы…
– Она тренируется на Бэле, чтобы не потерять квалификацию! А я, знаешь ли, наивно полагала, что оставила сына дышать воздухом и набираться сил! – свирепо кричала я.
– Ну, не так уж много они и учатся, – сказал Йонас, – Бэла пишет пока только заглавную «Б». Когда ты за ним приедешь?
– Не знаю, – отрезала я. – Он вам сильно мешает?
– Вовсе нет, мы ему рады. Бабушка больше всех, он – чудо. Можешь оставить его на сколько захочешь.
Естественно, они рады, а как же иначе: хоть у моей свекрови полно других внуков, но у меня же самый очаровательный ребенок на свете.
Итак, у Йонаса подружка. Когда-нибудь это должно было случиться… Но все равно было неприятно, и учительница мне не подходила: такая точно захочет, чтобы он женился. И муж попросит развод. Тогда опека над Бэлой – вопрос, о котором мы никогда не спорили, будет решаться в суде. А мать ребенка, живущая без мужа, без постоянного дохода, да еще и за границей, что весьма непатриотично, вряд ли покажется судье – и ведь как назло попадется самый упертый – достойной доверия. То ли дело отец – образец трудолюбия, обеими ногами на родной земле, женат на даме с педагогическим образованием, в его семье благополучие мальчика не подлежит сомнению.
Конечно, я ревновала. Нет, сама я не собиралась жить с Йонасом, но он должен постоянно меня добиваться и склонять к сельской жизни! А эта Герлинда загребала длинными руками и мужа, и сына. А ребенку можно что угодно внушить, дети быстро привыкают к новому окружению, свежие впечатления мигом вытесняют прежние. Каждый год, вернувшись от отца, он переставал говорить о нем на следующий же день.
Соперничество Эмилии я еще могла стерпеть, в конце концов, она выступала в роли бабушки, но к фокусам профессиональной воспитательницы я не была готова. Теперь нужно подгонять Катрин, чтобы мы поскорее оказались во Франкфурте и я смогла бы забрать Бэлу. Мы будем спать на кровати студентки-этнографа, а Катрин пусть дальше спит на своем футоне, ей не привыкать.
Прежде чем навсегда покинуть Дармштадт, я хотела вернуть велосипед туда, где одолжила. Я примчалась к детскому саду, но ворота были заперты, в палисаднике ни души: начались каникулы. Ничего себе, а у работающих матерей что, тоже каникулы? Это дискриминация, сад должен работать! Не припомню, больше ли уважения к матерям в Италии… Разочарованная, я закатила велосипед обратно в подвал.