Когда же я отковыряла холст с букетом от рамы, на свет Божий появилась другая картина. Я благоговейно замерла: небольшое полотно в духе импрессионистов, изысканное и тонкое, сюжет – жанровая сценка в гареме. Ого! Вполне может быть, что это рука… даже самого Матисса!
Ко мне вдруг подскочила Катрин:
– Что ты делаешь? Зачем портишь мои розочки?
Но поздно, я почуяла добычу, и Катрин с неохотой объяснилась:
– Эрик получил картины как оплату услуг от одного скупщика краденого, которого спас от тюрьмы. Полотна ворованные, точно. Муж принес их и сказал: «Вот гарантия нашей безбедной старости». Мы прикрыли их натюрмортами, чтобы они подождали своего часа. Эрик говорил, что на стене они даже в большей безопасности, чем в любом сейфе: на такую мазню ни одна живая душа не позарится – эти чудные розочки из универмага.
С трепетом мы любовались картиной. Краски были удивительно свежи, годы словно не коснулись их. И растения, протянувшие свои ветви к главной героине полотна, прекрасной одалиске, и фрукты, и цветы, и орнаменты, извивавшиеся по краям, светились непостижимой чувственностью Востока.
– А что другие? – Любопытство жгло меня, как угли.
Катрин улыбнулась:
– У тебя верная рука, ты сразу взяла лучшую. Остальные, допустим, не так сильно, но тоже порадуют.
Она была права, другие картины не могли сравниться с Матиссом. Хотя если бы я начала не с него, то пришла бы в такой же телячий восторг от любой из трех. Под пошлыми бюргерскими розочками прятались карандашный набросок Фейербаха, гравюра Генриха Фогелера и пейзаж кисти не известного мне австрийского художника. Картины отличались по формату, но их безжалостно уравняли в квадратных рамах дешевых натюрмортов.
– По-моему, это оригиналы, – сказала я, и Катрин кивнула в ответ, хотя ее подтверждение мне не требовалось. – Они, конечно, стоят целое состояние, но на торги их не выставишь. Как Эрик представлял себе возможность выручить за них деньги?
– Скажи мне, почему пропадают ценности из всех музеев мира? Потому что у вещей, которые невозможно продать, есть свой рынок сбыта. И потом, мы же не «Мону Лизу» прячем. Но вообще-то я бы с радостью оставила картины себе и без зазрения совести держала их в доме. – Катрин уселась по-турецки на своем футоне.
Между тем было около полудня; спасаясь от солнца, мы опустили жалюзи, в комнате царил живописный полумрак. Если бы я умела рисовать, как Матисс или по крайней мере как Кора, я бы написала этюд с моей удивительной соседки: справа, на окне, орхидеи создавали бежево-зеленое пятно, слева темно-красное – бушменские покрывала. Катрин со своими усиками сидела посередине, задумчивая, как маленький сфинкс.
Наконец ее мысли обрели звук и форму:
– И речи не может быть о том, чтобы оставить картины себе. Предметы искусства в определенном смысле принадлежат всем. Картины должны вернуться в музей. – Катрин испытующе посмотрела мне в лицо.
Я попыталась умерить ее благородство:
– Чтобы потом они пылились в запасниках? Ты же знаешь, музеям не хватает места для экспозиций, и все лучшее они прячут. – Поскольку взгляд Катрин продолжал сверлить меня, я предложила компромисс между моралью и жаждой наживы: – Ты могла бы отдать картины страховой компании в обмен на вознаграждение, как будто ты нашла их.
Уверена, Катрин и без меня задумала нечто подобное, потому что она ответила сразу:
– Как жена незаконного владельца, я не получу хороших денег. Тут нужен независимый посредник. Ты ведь тоже не откажешься подзаработать?
Мне понадобился тайм-аут – покурить и подумать. Мои прежние проступки, бывало, шли вразрез с законом, но не до такой же степени!
– А что скажет Эрик, когда не обнаружит картин на прежнем месте?
– Хороший вопрос, – рассеянно сказала Катрин. – Дай, что ли, сигарету. – Она отломила фильтр.
Сквозь табачный дым она открыла мне глаза на положение дел в мире: преступления, связанные с предметами искусства, стоят на втором месте после наркобизнеса, оттеснив даже торговлю оружием. Одна только их подделка приносит баснословные барыши: от сорока до пятидесяти процентов всех продающихся картин кисти уже почивших художников – фальшивые. А обмануть покупателя ничего не стоит. Многим из тех, кто в состоянии выложить кругленькую сумму за картину, не так уж важно ее происхождение, они не утруждаются проверкой. И тогда размякшие отпускники гордо отслюнявливают пару тысяч за нумерованную литографию Пикассо, тогда как в любом копировальном салоне такой постер обошелся бы им в сумму на два нуля короче. И это еще цветочки…