Мой палач разул и поднял мои связанные ноги на кофейный столик. Газетку не забыл подстелить, гад! И опять под моими ногами запылал огонь инквизиции. Эрик подбежал к софе и воткнул мне в рот кляп. Надо мной застыло его звериное лицо.
Как они и думали, вечность не понадобилась: я крепилась весьма недолго, потом выложила им наш адрес в Вест-Энде и заверила, что Катрин и картины там.
– Ладно, проверим. – Мучители отступили.
Тут бы я вздохнула с облегчением, если бы не увидела в руках толстяка моток клейкой ленты – такой на почте заклеивают посылки и пакеты, а на его лице – недвусмысленное намерение сделать из меня пакет, как и было обещано.
Уходя, он сильно и зло пнул меня в бок и оставил лежать, как дохлую гусеницу, не способную ни на одно движение. Эрик взял мои ключи, оба вышли.
«Убьют. Точно убьют. – Всего одна мысль вертелась в голове. – Они вернутся несолоно хлебавши, опять станут пытать. И я скажу, где Катрин и где картины. Тогда за мою жизнь ломаного гроша не дашь».
Спасибо, что не залепили глаза и нос. Но рот заклеили. И путы наложены так, что нет никакой возможности доползти до ближайшего угла, чтобы перетереть ленту о косяк. Профессионалы чертовы! Упаковку – со мной внутри! – вдобавок крепко привязали к батарее. Все, что я могла видеть, лежа в мучительно неудобной позе, и что было интереснее потолка, – часы высоко на стене. Стрелки казались неподвижными, как и я. Сколько эти твари могут отсутствовать?
Тут о себе напомнил один из естественных человеческих рефлексов, и я злорадно намочила ковер, на котором лежала. Отличный, кстати, ковер: китайский, с синим мягким ворсом, дорогой, точно. Подо мной образовалась быстро остывающая лужица. Пусть даже этот конфуз только сильнее разозлит Эрика, но я и не пыталась сдержаться.
Черт, как больно! Ноги горели от ожогов. Не нужно было видеть их, да я бы и не смогла при всем желании, чтобы понять, что раны серьезные.
Часа через два я стала ожидать их возвращения в любую минуту. Они там вверх дном все перевернули, наверняка добрались и до бушменских платков… А гвоздики нужно было из стены вытащить! Все пропало, Эрик смекнет, он – парень неглупый, что мы прятали картины в квартире.
Почему они не возвращаются? Уже четыре часа, как ушли. Может, они устроили там засаду на Катрин? Стрелок на часах не различить… Темнеет быстро. Телефон подал признаки жизни, и после третьего звонка включился автоответчик. Слышала я уже все это…
Пытаясь ослабить ленту, я стала двигать челюстью, пока не добилась своего – судорога свела и скулы, и горло, а от судорог начались рвотные позывы. Черт, не хватало только захлебнуться собственной рвотой. Лучше уж пулю в лоб! В самом деле, как они расправятся со мной? Куда денут труп? Мой труп!
Наконец наступил момент, когда я сдалась. Наплевать, пусть убивают. Как больно, как холодно… Не могу больше… И я безвольно закрыла глаза.
Тут мне пригрезилось, что лежу я не в сгущающихся сумерках чужой квартиры, а на ослепительно белой снежной равнине. Ноги отморожены, я отстала от своих. А они уходят все дальше к горизонту, к Северному полюсу. Вот я больше не вижу их, лишь метель кругом. Мне уже не подняться. Осталось только свернуться клубочком и, проваливаясь все глубже в снег, мягко, как на нартах, покрытых заиндевелой оленьей шкурой, скользнуть, даже не заметив этого, за границу сна, в мир, где больше нет ни тепла, ни холода, ни боли, ни слез, ни страданий…
Но боль мне не снилась, а, наоборот, не давала уснуть – резко вырвала меня из забытья: руки затекли. Еще и палец почему-то дергает… А, это же хорек вцепился! Я и забыла совсем.
Устроиться так, чтобы не давить телом на руки, было почти невозможно, но я постаралась перекатиться на бок. Чтобы отвлечься, я вспоминала о самых хороших моментах своей недолгой бестолковой жизни. Подумала о лете во Флоренции, когда я еще работала. Только теперь понимаю, что была тогда по-настоящему счастлива. Люблю этот чудесный город. Я всегда рассказывала о нем как о своем собственном, а немецкие туристы смотрели на меня с уважением, чуть ли не с преклонением. И вот я уже сижу на обычном месте экскурсовода, в руке микрофон. За спиной слышу свой собственный голос, искаженный динамиками. Автобус едет давно знакомым мне маршрутом – при этом воспоминании я почувствовала печаль и нежность, как если бы думала о далеком родном доме. Чего бы я ни отдала сейчас, чтобы вернуться в то лето!
Нужно все вспомнить. Все здания, памятники, все музеи, каждую мелочь, каждый экспонат. Вот мы входим по мраморным полам в галерею Академии, я представляю туристам Давида Микеланджело как старого друга: