Сила приостановился, оглядываясь на притемненный облачком, распираемый песней двор. Ноги сами несли его по тропе к заливу. Перепрыгнул через блестевшую между камнем и лодкой воду и, качнувшись в лодке, сел.
Торопливо сбежала к заливу Ольга, прыгнула в лодку.
— Греби в Егерское.
Прянул вперед, потом, загребая веслами, медленно и вязко откидывался назад и снова падал грудью к Ольге, вытягивая вместе с веслами руки, почти охватывая ее, мельком видел ее напряженное лицо с прикушенной верхней губой, опять откидывался, весело напрягая мышцы спины и ног.
— Кто стрелял тогда в тебя?
Улыбаясь глазами, Сила молчал.
— Оглох? Кто?
Сила беспечно засмеялся:
— Да он понарошке, хотел попугать…
— Мог бы в голову…
— А что? Мог бы — пьяный был, — еще беззаботнее согласился он. — Эх, да что в этом разбираться?
— Дико это. И я хочу разобраться.
— А что ты стыдишь меня? Я не стрелял, в меня стреляли.
— Но почему? Зря не бухают.
— За тебя стрелял…
Ольга резко привстала, схватилась обеими руками за весло, креня лодку. Лодка развернулась носом в кувшинки.
— Ну, Сауров, ты это выбрось из головы, — сказала Ольга, устало опускаясь на банку.
— А что? Я бы тоже трахнул за тебя… только без промаха.
— Доживи до совершеннолетия, чтоб наказание было без скидок. Ах, Сауров, Сауров, мать-то недаром считает тебя по уму малолетком. Надо быть умнее.
Широкими длинными гребками он гнал лодку, глядя, как серебристо вспухнувшие волны с двумя подкрылками мягко опрокидываются на отлогие травяные берега.
— И что ты торопишься поумить меня? Так и не терпится искупать в счастье, — глухо сказал он.
Удивленно глядела в его лицо, через силу усмехаясь.
— Не злись. Это страшно. Ты и в добром-то настроении звероват.
— Пожалься моему бате, что не угодил тебе, каким на свет меня пустить.
По гребню ехали двое на конях, перевернуто отражаясь в воде вместе с холмистым гребнем. По небрежной посадке и поднятым в коротких стременах коленям Сила узнал своего управляющего Беркута Алимбаева. Другой был, кажется, Ахмет Туган. Догадался: ехали к Андрияну Толмачеву. Резко повернул лодку в тень берега. Тень была густая и холодная, как родниковая вода. Будь один в лодке, он бы окликнул Алимбаева, с ним всегда приятно перекинуться словом. Но теперь он стыдился. И вдруг озлился на самого себя за свою податливость: девка по блажи велела плыть с ней — и он плывет. А на черта она нужна ему? Сидел бы с другом Иваном, песни играл бы, а то еще лучше — притулился где-нибудь позади дяди Терентия, слушал бы стариков. Вот люди так люди! Меряют жизнь вдоль и поперек…
Он не знал и не хотел знать, зачем ей нужно в Егерское. Лишь бы поскорее отвезти, уйти домой или к кибитке-кочевке Тюменя. Волкодав знает его шаги, не разбудит лаем хозяев, и он приляжет на кошме у кочевки, поспит до зари, когда нужно гнать кобыл на дойку.
Греб он сильно, повернув лицо в сторону. «Вот коса песчаная, за ней вязы, а там узкая быстрая протока, и начнутся егерские угодья. Спрашивать ее не стану, сама скажет, где пристать. Она словами царапает, как проволочной щеткой по побитому плечу».
— Сауров, зачем ты тогда увез меня? — Голос был с трещинкой.
Он подержал над водой весла, глядя, как стекает вода, вздохнул и снова налег на весла.
— Скажи откровенно: что за блажь была увозить меня?
— Не думавши. За секунду не знал, кого умыкнуть: Настю или тебя. Ты подвернулась. Не думавши.
Не мог он сказать ей, что она же глазами подсказала ему, кого умыкнуть.
— А вообще-то думаешь?
— Ты-то много думаешь? Ивана зачем терзаешь? Меня можно, у меня два сердца и нервы как лошажьи жилы. А Иван дитё рослое, — с болью рвал Сила все, что связало его с этой женщиной.
— Тут приставай, Сауров.
Хрустнул ракушечник, и вода, всхлипнув, успокоилась в камышах.
Сила взял ватник, спрыгнул на влажно чмокнувший берег. Ольга встала на нос лодки.
— Будь со мной до конца. Дело у меня есть.
— На заре надо к табуну, — замялся Сила.
— Успеешь выспаться. Говорю: последним вечером пожертвуй.
— Ладно. Мало ли задаром потратил я вечеров в моей жизни.
Меж холмов паслась луна, свет ее тек навстречу крепким запахам емшана. На двуглавой горе Николы и Сулеймана шаила задлившаяся вечерняя заря. На черноземном пшеничном поле перекликались перепела, пахло росой. Внизу на луговом озере внезапно и многоголосо расквакались лягушки, загудел свое угрюмоватое водяной бык. Сиротски канюча, метался над заводями канюк, и тугие, хищно гнутые крылья как бы косили темные махалки тростника.