— Отдыхать тебе надо, Елисей Яковлевич, жизнь свою не бережешь, вечно в сражениях… Помнишь, как с Терентием лупцевались? Много в тебе силы… — сказал Андриян, потом обратился к Сынкову: — Часто он обижал тебя?
— Нет, пальцем не трогал, — весело ответил Филипп. — Это он перед концом места себе не находит… страшновато, видать.
— А ты подумай.
Филипп, наморщив лоб, кряхтел, шептал что-то.
— Нет, никто меня не обижал, а вот я многих огорчал… по глупости. Вы, ребята, уж дозвольте мне уйти домой, скоро овец выгонять в степь. И Ивана я заберу… Идем, Иван, нельзя тебе тута оставаться… Идем.
Филипп и Иван ушли, и Андрияну стало еще скучнее.
Чем больше старел Андриян, тем неинтереснее и скучнее становилось ему в часы досуга с деловыми людьми, и особенно со своими сверстниками, если не по возрасту, то по духу. Два старика сойдутся — просто скука, а три — смертная скука, тоска. Куда веселее с молодыми рабочими на рыбалке или на охоте. Предел-ташлинские деды — Тереха, Филя и Елисей — составили исключение из унылого пенсионного общества. Всколыхнули они давно заснувшие в душе образы и чувства, особенно Елисей завихривал до подпочвенной тверди. Любопытно было, может, потому, что девки близко пели и смеялись.
Усталость и безразличие залили душу Андрияна, как только девки и парни ушли, а потом Филипп увел и Ивана.
— Мефодий, спокинула нас молодежь. Что же делать одним мужикам? Одичаем… ей-богу, одичаем…
— Не допустим такой беды, Андриан Ерофеич, на зорьке ушицу сотворим.
Федор Токин скатал на машине за Людмилой Узюковой, мастерицей по сабантуям. В розовой кофточке и короткой юбке, склонив завитую голову, поднесла она Андрияну пышный калач. Сильная, со здоровым загаром, чернобровая, сияя серыми глазами, мило и ласково говорила с Андрияном.
Беркут Алимбаев и Ахмет Туган привезли бурдючок молодого кумыса. Пока никто не докучал.
И совсем повеселел Андриян, когда при свете луны накрыли скатертью брезент, принесли шашлыки и жареных цыплят. Выпив по одной, затянули проголосные песни. А песня смыла с души тяжесть и скуку, деловую однообразную заботу. И хоть временами снова и снова возвращались в разговоре к земле и хлебу, к кормам и мясу, к засухам и орошению, просили у Толмачева помощи строить фермы, рыть каналы, заботливость эта уже не угнетала Андрияна. Андриян вообще мог бы и не огорчаться недородами, бескормицей — не он ответчик за хлеб, на то есть другие работники. Вон директор лампового завода Охватов собирает самые сливки с Беркутиной горы — молодых девушек с их гибкими пальцами, зоркими глазами. И вряд ли он задумывается, кто же будет работать на земле предел-ташлинского окружья.
Андриян Толмачев тоже закидывал сети с крупной ячеей все у той же Беркутиной горы: сильные парни нужны ему. Железная гора только с одного бока железная, а с другого нашли в ней кое-что посерьезнее — уран. Ламповик — молодой формации работник, думающий специализированно: мое дело лампы, а там хоть трава не расти.
Но Андриян был старомодно связан родством с деревней, и перед ним всегда стоял вопрос: чем и как помочь селу, взрастившему своими соками, потом и кровью индустрию, особенно первых пятилеток.
Тридцать тысяч гектаров земли занимали предел-ташлинские совхозы: на черноземе, за Сулаком, — зерновой, по ковыльным холмам с перелесками, горами — кумысный, а на скупых землях — овцеводческий.
Не нравилась Андрияну княжеская разобщенность и разностильность совхозов, мелкие докуки, стремление каждого побольше выклянчить себе техники, рабочих в страдную пору. Надо купно взять все три хозяйства в одни руки. Он не расставался с возникшими у него или подсказанными другими замыслами, пока не выверял их всеми доступными параметрами. Идея укрупнения как будто бы дала ростки в областном руководстве. А что думают его земляки? Кумыс целебнее, если кобылы кормятся травами несеяными, говорит Алимбаев. А Мефодию нужны и люцерна, и клевер для коров. Но заботит его и зерновое хозяйство, строительство оросительного канала.
Канал? Изучают пока наверху. Капиталовложения нужны большие. Орошаемый гектар обойдется в три тысячи рублей золотом. А пока завод поможет чем может.
— Сделаем водовод в степи от Сулака.
— Дайте я расцелую вас за вашу доброту, — Людмила широким и властным жестом полных рук обняла Андрияна и поцеловала в щеку.