— А вот Ахмет скажет. — Мефодий сжал мускулистое предплечье Туганова. — Селекционеров надо избавить ото всех финансово-хозяйственных забот. Зачем же ставить станцию в двойное подчинение? Выделить в самостоятельную единицу на правах отделения. Ошибаюсь, Ахмет поправит.
— Бик якши. Мефодий Елисеевич прав.
До кумыски Андриян ехал в машине Мефодия и хотя разговаривал с Аникиным о его семье (жена и два сына-школьника), Мефодий все более укреплялся в его доброжелательном отношении к себе.
— Вадим у нас завсегда счастлив, — своевременно и ласково сказал Мефодий. — Планировать ему ужасно трудно: сверху ломают… — по кряхтению Андрияна понял, что чужим словом «ужасно» резанул его, — конечно, сами мы должны оптимально планировать…
— Подумаем, нельзя ли счетно-вычислительную технику подыскать в помощь, — сказал Андриян.
Кумыска со своими коттеджами для отдыхающих занимала долину среди лесистых гор на берегу реки. Запахами трав, леса и молока, гудением в садах пчел встретила она приехавших.
Выпили по бутылке холодного кумыса, осторожно стали прикидывать, где быть центральной усадьбе. Мефодий в словах говоривших видел не только их прямой смысл, но и скрытый. Шкапов сказал, что зерновой — неподходящее место для центрального управления. «Не хочет быть на глазах директора, — подумал Мефодий. — Самолюбив и самостиен, хотя что ж, зерновой действительно в стороне».
Председатель исполкома Говорухин (пошептался с Вариным) тянул в Предел-Ташлу, мол, там техникум, и райцентр незаметно перерастет в городок. И хоть Мефодию с руки был Предел (совместные квартиры с Узюковой в одном доме), он не хотел соседить близко с районным руководством, боясь мелочной опеки, повседневной докуки.
«В кумыске обосноваться. Благоустроенная, тихая… И жить бы начал по-иному на новом месте… Как? Пока не знаю, но только по-иному… Разведусь с Агнией… Посоветоваться надо с дедом».
Окинул взглядом просторный кабинет Алимбаева, и радостно стало ему: обнаружил смысл и порядок там, где другим виделась, по его мнению, путаница. «Кумыска должна быть центром! Благоустроенная, недалеко от других отделений», — чуть было не сказал он, и только предчувствие чего-то неладного удержало его, а тут и Шкапов похлопал ладонью по алимбаевскому столу: «Лучше этого не найти!»
Андриян Толмачев засмеялся:
— В сон потянет с кумыса, — сказал он. — А что, Беркут, не расширить ли лечебницу? Средства у завода найдутся. Прикиньте с главным врачом…
«Что другое, а кумыску старик не выпустит из рук… это надо иметь в виду, — думал Мефодий. — Неспроста он при всем начальстве воспламенился: мол, не разевайте рот на кумыску, вы и так вон какие гладкие на свежем воздухе, а моим рабочим тут в самый раз отдыхать».
Кажется, лишь сейчас Мефодий разглядел, насколько костляв, жилист и прокален был Андриян в сравнении с ними, ну прямо мордоворотами. Даже Вадим Аникин (спортсмен) блестит, как жирующий сазан. И он с ревностью самого близкого к Андрияну человека осуждал разговорчивость других, не думающих о здоровье старика: «Просить, требовать все умеют, а вовремя пожалеть не догадываются».
Когда вышли из кабинета, он предложил Андрияну Ерофеевичу отвезти его к сестре Алене.
— Спасибо, но я на коне. Беркут, далеко ли Сила Сауров? Пойду по-над берегом, пускай он догонит меня. Вот и ладно. А вы, братцы, не очень-то вкладывайтесь в реорганизацию… поля не забывайте. Всему свое время. Завтра приедет начальник сельхозуправления Платон Сизов, с ним и будете решать… Помощи ждете от завода? Специалисты составят документацию, по-научному разумеется, вот тогда и будем строить фермы, водовод, дороги. — Андриян кинул на левое плечо куртку, пошагал тропинкою вдоль берега.
Последний день поводила Андрияна память в поисках того песчаного намыва, где давным-давно когда-то был он с Маруськой. Сулак, поигрывая вешними водами, смыл ту золотую косу, смастерил за перекатом новую, уже иной всхолмленности — для других молоденьких, томимых предчувствием счастья.
Для всех Мария старела, а для него оставалась молодой, со своим тихим чистым голосом, глазами умной доверчивости, понимающей и прощающей. Училась вместе с детьми, помогая им своей любознательностью. И казалось, без усилий поднималась она своим духом вместе с мужем, и ни разу он не испытал ту неловкость, которую испытывали его сверстники, стремительно возвышавшиеся в своем кажущемся развитии над женами. Чувство меры у нее было сильнее самых сокрушительных нахлестов моды, и потому она казалась родившейся в том или ином наряде, и мебель и домашняя утварь не вызывали ни недоумений, ни восторгов самых взыскательных гостей. Тишина была в ней прекрасная и радостная, полная скрытой силы и достоинства. Полюбил он ее ровно, без встрясок и ломки, как будто бы, проснувшись утром, почувствовал легкость и бодрость от свежего воздуха, проникшего во все существо. И такое состояние счастья — без загадок, почему так, а не иначе, без деления жизни на жизнь с нею и без нее — продолжалось все годы.