Настя жаловалась Клаве: инкубаторный петух долбанул дочку в межбровье, чуть не выклюнул глаз.
— Инкубаторные налетают на людей. После года руби головы. Он, инкубаторный, бандит, безотцовщина, беспризорник, — говорил Филипп, — в материном теплом пере не грелся, от коршуна под ее крыльями не прятался. Я держу пестрых кур. Смирные, ласковые. Снесет яичко — хвалится. И петух гнездовой, с понятиями. С ним мать разговаривала, когда он только зашевелился в яичке, помогла ему проклюнуться. И творог он клевал с моих рук.
И вдруг Сила услыхал гневливый голос Мефодия.
— Ну и хлюст ты, Ванька! — давил сильный осадистый баритон Мефодия. А когда Сила подошел к ним, Мефодий зашумел, горько недоумевая, упрекал Ивана, поглядывая на Ольгу, стоявшую на дворовом крыльце. — Ради тебя я жил и боролся! — наступал на Ивана Мефодий.
— Так уж и в самом деле жил ты лишь для меня? — с младенческим изумлением вопрошал Иван. — Вроде и не радовался на любовь с моей мамой? Спал с женщинами по великой исторической обязанности? И я, дитё, не развлекал тебя, а? — Тут уж, казалось, было сказано с редчайшим перебором. Но Иван, видно, перед Ольгой взвинчивал себя. — И кто же тебя просил жить для меня?
— Я требую уважения! — Мефодий с кулаками полез на Ивана, а тот сомкнул за спиной руки, побледнел покорно и презрительно.
Филипп уперся батожком в тугой живот Мефодия, а внука локтем сунул в грудь:
— Молчать!
С давней навычкой разнимать Филипп втиснулся между Иваном и Мефодием. Лысая, с венчиком седых волос голова моталась лишь по плечи им. Совестил ослабевшим голосом:
— Стыд-то, господи… Уйди, Аленка… Девки — марш!
Но Алена говорила, будто бы в ту самую минуту, когда Мефодий махнул рукой на совесть, ушла из-под него духовная держава и потому суждено ему, Мефодию, прожить жизнь в изнуряющей тоскливой скорохватости и под закат дней грядет возмездная черствость к нему в образе Ваньки — ведь Ванька этот в младенчестве доверчивым детским сердцем обмирал от страха, впитывал опыт, глядя, как отчим фордыбачил…
Девки сгуртовались. Удушенно давился лаем на цепи Биток. Чалый косил глазами. Иван привалился к столбу, высоко ходила грудь, западал живот под ситцевой рубашкой.
Ольга шагнула к нему, он криво усмехнулся.
— Это правда, что ты… прихехешка Покорителя природы? — спросил он с таким надрывом и бесстыдством, что Сила враз озяб.
Ольга отшатнулась от него.
Улыбаясь бледными губами, он спокойно сказал, что без прихехешки Кулаткин какой-то не вполне законченный, с недостачей важной детали.
Ольга припала головой к груди Алены. Настя и Клава зашумели на Ивана.
— О господи. В грозу с ума сходят люди и животные. — Алена увела Ольгу в подвал.
Мефодий вскинулся на Саурова:
— А-а, ты все еще тут? Гони на бойню.
— Эту кобыленку рановато на махан. Ошибочно заарканил.
— Сойдет. Вовремя надо.
— Нельзя эту.
— Не твое… собачье дело…
Сила спешился, стал снимать аркан с игреней, передвигая его по шее к голове, ласково посвистывая. Лошадь успокаивалась, прямя уши с мочками на конце.
Но Мефодий вырвал аркан из рук Силы. Кобыла всхрапнула, прижала уши, потащила по скользкой глине обоих. Когда она упала на колени, Сила сжал ей храп, скинул аркан. И хоть лошадь убежала в табун, пересыпая глухие раскаты грома своим звонким молодым ржанием, Мефодий, пятясь под сарай, тянул аркан из рук парня, уже не владея собой.
Улыбаясь вызывающе, Сила вытаскивал его на дождь, с придыханиями бросая отрывисто:
— Собака?.. И волк…
Плохо ему было от злости, заходившей в каждом мускуле, и он, как бы махнув рукой на этих уважаемых им людей, на себя, уже не мог уступить. Подтянув Мефодия к поливаемому дождем стояку, он бешено кружил, прикручивая Мефодия к стояку.
Иван кинул в лужу папироску, подошел к Силе.
— На, развязывай благодетеля, — жесткий конец аркана Сауров сунул в подбородок Ивана. Отвернувшись, мок под дождем.
Мефодий смотал аркан восьмеркой, поравнялся с парнем и снизу хлестнул его по лицу.
— Завтра расчет получишь, — сказал Кулаткин, закуривая.
— Плакать будете — уйду не один.
— Охолонь, Елисеич… мало что бывает, — говорил Филипп. — Люди свои… а так что же? Он — уйди, мы со старухой… а там Иван… Все мы нынче оступились, предел перешагнули. А ты, парень, повинись.
— Винюсь, Мефодий Елисеевич. Можно, сгоню лошадей?
— Успеется. Ты поищи табун… как бы хлеба не потоптали.
Клава сняла с себя ватник, бросила Саурову:
— Не простынь, ишь горячий, пар идет.