— Не пойду за тебя.
Иван, подвыпив, похвалился Саурову:
— Приходи на свадьбу.
Иван получил ключи от нового дома на берегу Сулака, у водяной мельницы, недалеко от совхозной усадьбы и егерского хозяйства. Мефодий держал под контролем строительство домика. Сам проверил подвал, светелку, опытными руками мастера ощупывал стены. Умом понимал: надо помочь молодым; сердце же ныло, и жалко было самого себя.
— Ну, Ванюха, живи и радуйся с молодой.
— Ладно ли дом-то мне поставили? Раскат-гора, вилявая дорога. Сани и телегу заносило, машину на юз потянет.
— Окнами на юг, взволок хороший, грязи на дворе нет. Ольга наподголосничается…
Свадьбу гуляли в этом новом домике уже глубокой осенью. Мать Ивана, Агния, тихая, вся в себе, выпила с Мефодием и с Узюковой.
Терентий Толмачев выговаривал молодым: не дозволили ему повенчать их.
— Кругом бы порушенной церкви поводил, и то ладно.
— Дядя Тереша, брось свои замашки, — сказал Мефодий. — Умный ты мужик, зачем попом прикидываешься?
— Конституция разрешает, и диалектика не перечит разноверью.
— Диалектика? А что это, а? — поигрывая, спросила Узюкова. — Нахватался ты, Терентий Ерофеич, верхушек.
— У меня своих корней на век хватит.
— Давай выпьем!
— Вон Людмилу бы нарисовать! Всех бы женщин нарисовать. Верьте моему слову: много я знал на огляд и на ощупь даже, но красивее наших нет. Ангелы есть из азиаток, только эти самые по яблочку. А у наших предел-ташлинских — одну под голову, другой укрылся… О господи, красота! — Терентий сник головой, заплакал.
Анна, мачеха Силы, толкнула Терентия локтем, прошептала на ухо:
— Иванушка-то догадывается, что Ольгушка вроде мачехой ему доводится, а?
— Наговоры. Ты бы песни заводила, бабонька…
— А что? И плясать! Играй, Иван!
Ивану подала двухрядку Ольга, отодвинулась. Заиграл он плясовую с огоньком, глаза блестели на широком загорелом лице. Легко плясала Анна, припевая, глядя прямо перед собой невинными глазами:
— Олька, сыграй ты, а я с бабами попляшу.
Двухрядка умолкла лишь накоротко, пока Ольга перенимала ее из рук Ивана и устанавливала на своих обнаженных коленях.
Иван вогнал в радостный пот всех. Сильный, ловкий, счастливый и веселый, он так разыгрался, что начал показывать навыки борьбы. Всех-то он любил и всех невеселых жалел сейчас.
— Нюша, что ты приуныла?
Вытирая слезы с румяных щек, Анна горестно предположила: уж не сбедовали ли они с Олегом в Белом городке у Железной горы лет этак пять назад? Городок весь белый, в садах, бассейнах. И работа не дольше двух часов за смену. И премии, на книжке тысячи. Да расплата горькая не за это ли: детей нет и, как видно, не будет. Вот он, Олег-то, и пьет и мычит с горя. И она с горя пляшет.
— Не печалься шибко, Анечка. Еще будет племя, — подтолкнул ее в бок Терентий.
— Стукну вот тебя!
Олег Сауров темнел лицом, мрачно поглядывал то на Ивана, то на Ольгу и Мефодия.
В самый разгар веселья Ольга вдруг оторопело подумала:
«А жена-то у Мефодия не просто баба, а Ванькина мать! Вместе с Мефодием обманывали сразу двоих… Что же это такое? Всю жизнь фальшь за фальшью. Рождение мое темное, и жила в потемках. Сейчас встану, скажу им всем правду — пусть все рухнет. Сказать надо сейчас же, потом поздно будет», — и она, обмирая сердцем, совсем было потянула главную перекладину, но сил не хватило.
Не думала о том, как будет жить с Иваном, — ожила в ней слепая надежда, что замужество избавит от обмана, многослойного и перекрученного, как аркан из конских волос.
А Мефодий развеселился прямо-таки по-жениховски, разговаривая с нею. Накинула ватник на плечи, выманила Мефодия во двор, залитый тьмою. Холодный ветер доносил с Сулака замирающий перезвон и скрежет осеннего ледостава. Встали в затишке за погребицей.
— Не путляй, не гляди на меня бесстыжими глазами. Поиграл — хватит… Большое приданое отвалил ты, Покоритель природы, домом и надворными постройками откупился…
В это-то время Олег Сауров и потребовал настойчивым шепотом от Ивана:
— Хочу выпить с твоей молодой. Не заплясался ты?
Иван, не застегивая пиджака, вышел во двор, горячей потной грудью поплыл встречь ветру, обходя постройки. Шепот Ольги и Мефодия выплеснулся из-за угла погребицы. От стыда за себя хотел уйти, но не мог и шевельнуться. Привалился к стене, уже не защищаясь, с тупой хрусткой болью занозили их слова: