Всматривался в открытое вовнутрь окно — темновато отражало небо с облаками над горой. Видно, перед грозой тишина сморила настороженным покоем сад за окнами, плес с тростником на реке.
Вышли на крыльцо, на свежий воздух.
Мефодий Кулаткин сидел на мураве, подобрав кавалерийские ноги, сузив желто плавившиеся в зное глаза, взглядывая на Силу раздвоенно, как на те вон мельтешившие по гребню седые ковылинки: вроде бы существовали они и вроде бы нет, вроде видел и не видел их.
Слова Ольги, казалось, текли мимо его ушей, прожаренных солнцем, как и лицо, породистое, смугло лоснящееся.
— Ну, Сила, недельку отлежись у меня. Врачей не зови, сама на ноги поставлю. Не только коленку лечить надо, — говорила Ольга Силе.
— Не останусь у тебя: болтать будут.
— Боишься? А мне чего бояться? Я не девка, я мужняя, сын у меня — охрана. Не помоги с глазом-то тогда, ходила бы кривая… Иные только и умеют сорить в глаза… Видишь, им все можно…
Кулаткин встал, похлопал Гнедого по шее, зорко соединил в резком взгляде парня и Ольгу.
— Оставайся… глядишь, Оля поможет разобраться, где лапти, где онучи.
— Да ведь я не лапотник, Мефодий Елисеевич, разбираться в онучах-то.
Жар схлынул со скул парня. Никогда прежде не глядел он на Ольгу так виновато-просяще.
«Это что еще такое?» — попыталась она возмутиться, обманывая себя: приятна была ей его растерянность.
— Кругом виноват, а еще пыхтит, как кулага на печке. Не нынче завтра сенокос, а ты холодовничать будешь, ножку в бане парить? Не заводись! Не дам. Лучше скажи: как собираешься жить не тужить без отца? Думаешь браться за ум? — говорил Мефодий.
— Как же браться, если ума не нажил? Попробуй удержись за стояк дыма… А что, я бы охотно подлечился тут, да боюсь… старших.
— Старших бояться надо. Вон твой друг Иванушка-дурачок никого не боялся, не уважал, даже себя не уважал, вот и вывихнул сразу две жизни: свою и ее. А уж как я его воспитывал! Не в коня овес.
— Иван совестливый, в долгу не останется… рассчитается за науку… со всеми.
— Сауров шуток не понимает, вообразил, я ему лазарет тут приготовила…
— Я все понял. — Сила встал, схватил железную лопату, похромал к воротам, держа на весу правую ногу в распоротой штанине.
— Палку возьми, — посоветовал Мефодий. — Пусть матушка палкой этой поучит тебя малость…
Сила обернулся, косым мерцающим взглядом перекрестил лицо Кулаткина:
— Лопата сподручнее… могилку копать.
— Желаю тебе поскорее башку сломать. Прогулом зачтем твою хромоту. Паршивец… Распустил я дуролома… дистанцию забыл. Уж сколько раз подводил меня дешевый демократизм. Ишь, на шею сел, ноги свесил.
За воротами сухо затопали копыта, мелькнула кованая голова Тюменя, склонявшегося с лошади.
— Да так это я, Тюмень: надоело на двух ногах, дай, думаю, попрыгаю на одной, — выдуривался беспечный голос Саурова. Уже сидя на коне позади Тюменя, Сила перекинул лопату во двор. — Гей, хозяйка-лекарь! Спасибо, добрыня. Подкуюсь, танцевать позову… Жди.
Ольга увидела в ветвях березы дико ошалелые глаза Саурова, отпрянула за стояк зажмурившись. Но мимолетный взгляд этот оставил в сердце что-то острое, как пчелиное жало.
И начало выкручивать ее с корнями из привычной жизни, и тоска и озлобленность подмывали на жестокость к себе и людям. И впервые почувствовала себя жалкой и мелко хитрой. И Мефодий такой же, как она. Но никогда они не скажут друг другу об этом.
— К дураку, как к злой лошади, не знаешь, с какого бока подойти, — сказала Ольга.
— Ты о Саурове?
Ольга молчала.
Казалось Мефодию, давно сцепился он с Сауровыми незримыми шестеренками, много сил душевных отнимали они, что отец Олег, что сынок Силантий… Ранней весною осмотрел отремонтированные Олегом сенокосилки, похвалить не осмелился — не то скрытая несовместимость, не то самая обычная зависть к душевной державе заморозили. Да и Олег не из-за опасения ли услышать похвалу ушел под навес мастерских, сел на скамейку рядом с сыном и молодыми слесарями.
Сила — вылитый батя крепкой статью, а лицом вроде даже повнушительнее, — видно, мать-немка дорисовала этакий гладиаторский подбородок, пустила по волосам рыжинку с отливом. Ахмет Туган прямо-таки в восторге от столь удачного скрещения кровей, а о девках и говорить не приходится — чуть не молятся на молодца.
Завидовал Мефодий Олегу: смог расстаться с капитанскими погонами, умыкая Марту из самого центра Европы, и девка наверняка ведь предпочла своему соотечественнику этого скифа, в ящике, как собачонка, поехала в степной зной.