— Дедовскую навычку вспомнил останавливать экипажи, — сказал Терентий. — Они, наши деды и отцы, к трехсотлетию Романовых отличились: догнали экипаж цесаревича, схватились за колеса — не отпустим, пока не обнадежишь словом царским: не будет твой катер мотором рыбу пугать на Сулаке. Уперлись — шестерка не сдвинула с места.
Ольга подняла голову, глядя на ворочавшегося у осинки Силу. Жалела и боялась парня, догадывалась: чтобы ее удивить, он вчера выламывался отчаянно.
Сила вскочил, жмурясь от солнца, покачиваясь, подвихлял к бочке. Не найдя ковша, полез головой в широкое жерло. Конюхи под лопасом переглянулись.
— Свинья! Полез мурлом-то в общую. — Терентий, отложив шлейку, на цыпочках подкрался к Силе, схватил за ноги и — головой в бочку до самого дна, вытащил и, как ни в чем не бывало, сказал жалостно: — Теперь веселее глянешь, промыл глаза-то.
Сила помотал головой, выливая воду из уха. Встряхнулся всем телом, мгновенным движением выхватил из-под брички кнут.
— Цыц! Пошел! — отскочил Терентий. — Послушай, что я тебе скажу: один выпивает для аппетита, другой — от смурости, мол, хвачу, повеселею. А ты едун хорош, веселый без вина. Зачем же эту холеру тебе? Гляди, уважать перестану.
Сила искоса взглянул на него измаявшимися тоской глазами, постоял, потом снова плюхнулся под бричку.
— Молодец-то из-за бабы напоролся вчера. Олька твоя сводит с ума малого, — сказал Терентий Филиппу. — Иван тоже через нее пропал.
— Сами разберутся, Тереха, нас с тобой никто с ума не свихнет, — молвил Филипп.
— Легко ли, когда ум-то прожит. А может, его и не было? Жизнь-то немыслимо короткая, вроде и не жил…
— Жизнь вечная у всех, даже у травы.
— А ведь верно, вечная. Мало только думаем о вечном-то.
— А когда думать? Все давай, все мало. Когда уж скажет человек — будя?
— Как же скажет «будя», если человеку все больше хочется? И все быстрее скачет.
Терентий достал из ямки деревянный лагун, налил в свою особую деревянную чашку квасу. Пил затяжкой, и усы его вразлет плавали в квасу — будто ласточка шевелила крылышками на воде.
— Пора запрягать. Давай булгачить народ. Вон и лошадки набили животы, как жеребые, распузатились, — сказал он.
— Не замай, еще полчасика поспят, — возразил Филипп. — Сам же говорил, торопиться некуда.
— А-а, пусть дрыхнут. — Но через пять минут Терентий громыхнул своим голосом над сонным табором: — Вставай!
Долго возились, сопели, кряхтели, вывязываясь из дремоты.
Молодые бабы озоровали: засоням прыскали воду под рубахи.
Сила первым запряг в косилку пару коней, захлестнув постромки заокованные вальки. За ним потянулись на взволок косари и сгребальщики.
Ходко шли лошади, играли, заблескивала лезвиями стрекотунья-косилка, тонкоголосый сникал ковыль на взволке, а в низинке, смачно охнув, валилось сочное разнотравье.
На повороте подбежал Филипп, семенил за шаговитыми лошадьми, кричал сидевшему на железном стульчике Силе:
— Макушки сшибаешь! Ниже пущай косу, ширше забирай, тебе говорят! Ночь-то проваляется в траве, теперь спит на ходу. Оглянись: опосля тебя не покос, а лишай кулигами повыбил плешины. Меняй косу, тебе говорят, кучерявый ягнок!
— Менять так менять.
Сменив косу, Сила проехал мимо разноцветных нарядных девок, сгребавших валки, выкругляя копны.
— Сила-а-а! Вечор поиграем песни!
— Был он сила, когда мать до ветру носила…
— Приду, приду!
— Ну, если обманешь, насуем в мотню катунки колючей, будешь взвиваться до небушка.
— Чего встал? Твоя в лощине гребет. Торопись, покуда Покоритель природы в отлучке.
— Ну и брешете.
— Не перестанешь заигрывать с ней, сбедуешь: он, свекор-то, суродует тебя. По-всякому ловок и хитер.
— Свекор да муж законные, я на них не злой.
— Какой добрый на чужой-то быт.
В лощинке подростки и женщины сгребали конными граблями вчерашний укос. Прямо сидела на конных граблях Ольга, зеленое платье обливало плечи и спину, туго обтянув бедра. Сила остановил коней, пригибаясь, побежал по полю наперерез. Под уздцы схватил ее гнедого.
Ольга дергала вожжи, глаза испуганно и гневно расширились.
— Пусти! Осерчаю!
— Ну хоть раз встретимся, а? Нынче вечером… пальцем не трону… Обо всем поговорим.
— При людях говори. А другого разговора быть не может. Испугался в свое время…