Ложь в отношениях с Мефодием как бы разумелась сама собой с первых шагов их знакомства. Ивана обманывала из жалости и потому еще, что он, как и она в свое время, хотел обмануться… Их она не жалела. А что делать ей с этим взрослым ребенком? Встал бы он и ушел с презрением. Легче быть виноватой…
Торопливые тяжелые шаги, резкий стук в дверь, всполошенный голос Клавы.
Ольга встала от стола, бледная, толкнула дверь.
— Не заперта!
— Да вы с ума сошли… приехал Мефодий Елисеевич.
— Ну и что? Ставь самовар.
— В конторе он, понимаете…
— А зачем пугаешь? — сказал Сила.
— Замолчи! — махнула на него руками Клава. — О ней думаю, о Филипке… Олька, пожалей себя и дите… Знаешь характер Мефодия.
— Это что у тебя в голове? — с тусклым спокойствием защищалась Ольга. — Выдумываешь все. Свекор — не муж.
Клава не слушала: проворно, оглядываясь то на дверь, то на глухую полночь за окном, расставила по столу чашки, холодный чай небрежно разлила, вина по рюмкам набрызгала, раскидала карты. На голову Ольги накинула пуховую шаль.
— Как тебя лихоманка знобит… Пожимай плечами.
Из-под шали темнее разлились круги под глазами.
с места в карьер высоко взяла Клава, рассыпала хохот на всю горницу и повелительно: — Хватит! Засиделась я с тобой, Силантий! Иди, иди! Хозяйке не дали спать, полуночники мы с тобой, парень! — распахнула дверь в прихожую, чуть не звезданула по лбу Кулаткина, — уже сняв шубу, он подкручивал опушенные инеем усы. Отстраняя Клаву, скользнув взглядом по лицу Силы, белому, с округлившимися глазами, Мефодий пошел на Ольгу.
Ольга недолго стыла в нерешительности, потом, оборвав в себе что-то больно и горько, обняла его, пахнувшего табаком и вином.
Кулаткин задержал Силу, велел помогать Клаве на кухне — через часик гости будут.
— Ольгушка, не гневайся. Хорошие люди. Заехали прямо с совещания. Выше голову, хозяюшка! — говорил Кулаткин, чувствуя оробелую и враждебную затаенность Ольги.
Кулаткин взбодрился, дух вольности и удали по жилам пошел вместе с благостным теплом. Припомнилась армейская жизнь. Важно товарищество, братская солдатская поддержка, а бабы… Что бабы? Непонятны они, хотя на них и стоит жизнь, они детву рожают, кормят. Да и в грех-то вовлекает их наш брат мужик. И сукин сын правым себя считает, а если его любушка, обездоленная лаской, поведет глазом на сторону, возмущается мужик, зовет в свидетели мировую совесть — думал Кулаткин.
Он прошелся опытным глазом по Саурову, в лицо заглянул — все та же прежняя открытость и чистота.
«Играются, как котята».
Смело, прямой, широкогрудый, коричнево-красный, с хмельным угаром в глазах, Мефодий похлопал Саурова по плечу:
— Хорош солдат!
В этом краю почесть каждый годится в солдаты: ловкие, сильные, хоть на коне, хоть пеши, хоть на танке или на самолете. Цари гвардию набирали на этой земле: восточная сухость и широкая кость северная. Пойдет через года полтора в солдаты.
— Гуляй, скоро в армию проводим… пока сутулость не захрясла. Давай года прибавим. Хочешь?
— А можно?
— Нам все можно! Скажем, метрики сгорели, а ростом ты вышел. Ну?
— Подожду… чтоб без вранья…
— Молодец! А пока гуляй, ходи к бабам за речку, они добрые.
Мефодий расправлял грудь, улыбаясь, похвалил парня: вовремя под рукой оказался… помогай Клаве на кухне, а когда настанет срок, покажу тебя гостям с целью спрямления зигзагов судьбы. Редкий случай — соберутся те самые, которые худу не научат, уж как-нибудь разберутся в полете совсем молодого орленка, с белой окантовкой у рта. Слава богу, ворочали не такими контингентами, сами на огонь шли и тысячи за собой водили.
— Только будь начеку, собранным, когда знак подам.
— Мефодий Елисеевич, я всегда поучиться рад.
— Помогай на кухне, не особенно заглядывайся на Клаву.
Ольга удивленно, чуть не плача, спросила глазами Силу, зачем он остался.
Кулаткин облапил за талию Ольгу, и та на шагу оглянулась, краснея шеей в золотых завитках.
— Пошли!
Сила ничего дурного не видел в том, что любит замужнюю женщину. Зла-то никому не желает. И Иван, и Мефодий отличные люди, и они должны радоваться: ведь и их любит, любит всех, кто был с нею и вокруг нее. Силе и прежде нравились и Иван, и Мефодий, а теперь, полюбив Ольгу, он как бы заодно широко и светло полюбил их и был неосознанно уверен, что и Мефодий ничего так сильно не хочет, как только сделать все для их — Ольги и Силантия — любви. Вот это хорошо! Если бы надо было умереть за таких людей, Сила, не колеблясь, с радостью умер бы! «И я бы сделал как Мефодий, если бы он полюбил, — думал Сауров, только на место Ольги ставил Клаву, — и я бы радовался их счастью». Ему даже казалось: вот сейчас-то Мефодий и благословит их: живите, радуйтесь!