Растопив печь, он помогал Клаве: строгал мерзлую баранину. Видел, как приходили гости и их встречал Мефодий. Вошел широкий Беркут Алимбаев в черной дубленке. За его спиной, как в затишке, его маленькая красивая жена.
— Привет степным орлам и подорликам! — разговорчиво встретил гостей Мефодий, размашисто врубая свою руку в изготовившиеся с любовью и уважением пожать руку хозяина.
А они уже все слетелись, управляющие отделениями, в военных мундирах с орденами (был День Советской Армии), агрономы и зоотехники, загорело обветренные, крепко сбитые житейскими резкими перепадами, жарой и холодами. Сверстницы, их жены, казались старше и поизрасходованнее мужей.
С кухни Сила выглядывал в горницу, не пора ли подавать горячее блюдо, — степняки садились за стол на всю длинную зимнюю ночь.
Клава, посмеиваясь, принуждала выпить с нею вина, намекала, что беда крадется к нему со всех сторон и ему уже не утечь от нее. Зашли на кухню Ольга и Людмила Узюкова, обе в темных платьях, с вырезом до нежной раздвоенности грудей, с кулонами на шее, и у обеих волосы высоко забраны на макушке, светлые у Ольги и темные у Людмилы.
Людмила прислонилась ухом к его груди и снизу посмотрела пьяно-шалыми глазами.
— Бьется ретивое, а?
Сила спросил взглядом Ольгу, зачем с ним делают это. Мимолетно, по-чужому ответил ее взгляд.
— Ты, мальчик, ничего не понимаешь. На, выпей, — сказала Людмила Узюкова.
— Ему нельзя пить. Он совсем, совсем мальчик. И мой ученик, — Ольга провела ладонью по его голове.
Скрывая улыбку, он склонился над замурлыкавшим ведерным самоваром, опуская в топку чурки.
В горнице началась пляска. И Клава потянула его туда.
Столы были сдвинуты к стенке. Мефодий, наклонив кованную крепко голову, играл на баяне. Серьезно плясали степняки, не запалялось дыхание, лишь румянели скулами. Потом Мефодий плыл по воздуху.
— Говорят, у Толмачева плясал. Всех осилил, — сказал Беркут Алимбаев.
— Попробовал бы не плясать при нем, — возразил Ахмет Туган.
— А в Мефодии есть что-то, а?
— Ум, сила, страсть… ну и образование, опыт.
— Ну образованием нонче не удивишь… Вторая ступень ракеты включилась… вторая молодость. Смотри, как парнишка-то рот раскрыл и глазами слушает.
— Кулаткин любит парня. Вот и внука от неродного сына Ивана воспитывает.
Все для Саурова было в одном человеке — в Ольге, да еще в той за узорчато примороженным окном жизни: осыпали березки иней. Угадывал он и присмиревшую за зиму силу деревьев, и затаенную радость Ольги. И другие люди, казалось, лишь потому живы и веселы, что она тут, и свежий, с надземным холодком, ветер овевал их протабаченные раскрасневшиеся лица, заплескивая в форточку запахи сена, шерсти и теплого навоза со скотного двора.
Внове были ему люди в таком сборе. Исподволь просыпалось в нем чувство удивления этими людьми, так весною приходит в себя напоенная талыми водами земля, начинается сокодвижение деревьев, живое шевеление трав. Все живет по вечному закону, не отрекаясь от своей первородности. Жизнь равновесит тем, что каждое живое существо знает свои пути, у каждого человека своя тропа для общей дороги.
«Может, хотел обидеть меня, не взял на совещание? — подумал Сила, — но я не в обиде… Петька-голец страсть как любит красоваться на собраниях, а уж если в президиум посадят, млеет от счастья… Нет, Петька, не знаешь ты, что такое счастье!»
Ахмет Туган встал рядом с Силой, отхлебывая крепкий, цвета переспелой вишни, чай.
— Начетисты для меня такие вечерки, — сказал он, — время, что ли, зазря уходит, но только зол я бываю после. Да, что я хотел сказать тебе, Сила… А вот что! Люблю я остаться один на один с полем, особенно после того, как насорило много в душу. В поле самый раз спросить себя: «Честный ты? Перед умершими и живыми?» Даром ничто не теряется, жизнь возмещает утраты. Кора деревьев затягивает порезы. Все в жизни проникается взаимным светом, звуком. Железо тоже в щелках; вода не просочится, а ток, звук, лазер пройдут… Наглухо совсем никто не застегнется. Счастлив тот, кому не надо это делать… Мефодий крепко сбитый, обкатанный, шлифованный, только хитрость-то дырявое решето.