— Ну, парнишка, кончай безобразия! Ложись вовремя! — сказала Анна.
— В чем моя вина, маманя?
— Молчи, балбес!
Анна взялась пришивать вешалку к его полушубку, покосилась на раздутые карманы.
— Ах ты, кусочник несчастный! — Она вытаскивала из карманов пирожные, конфеты (видно, Клава насовала их). — Да будь жив батя, он бы всю морду тебе измазюкал этими подаяниями. Побирушка!
Все куски полетели в помойное ведро.
— Я тебя, сволочонок, образумлю! Кобелировать с таких пор, паскудник?!
Сила залез головой под подушку, заплакал тихими горькими слезами. Анна сорвала с него одеяло.
— Ах ты паршивец! Люди на работу, а он дрыхнуть?! Сейчас же иди на конюшню.
Сила засобирался на скорую руку, грозясь уйти куда глаза глядят. Но Анна так даванула его к табуретке, что плечо хрустнуло.
— На кого ты хвост подымаешь? Кого ты из себя выламываешь? Позавтракаем, тогда на работу. Долго за тебя старуха Тюменя будет пупок надрывать на конюшне?
Вышли вместе. Неловко опрокинутый месяц с глубоким вырезом был холоден в рассветной мгле.
— Если тебя переводят подальше на другое отделение, не рыпайся. Посмешищем становишься ты, парень: зачастил вон в тот дом. Совесть надо иметь. Поищи ее в душе, спряталась в закоулке. Ну?
— Да есть у меня совесть, маманя.
— Ну и ладно, а то уж я подумала, не развелся ли ты с нею. Докучлива жена эта самая совесть. А насчет того дома скажу раз и навсегда: за версту обходи. Там такое может взыграть…
Над черноземами-кормильцами сгустилась беда еще с осени, сухменной и ветреной. Зима была бесснежная. Всего лишь сутки побуранило, да и то лютый ветродуй смахнул песочно-сухие снега в овраги и русла рек, сорвал с пашен и озими почву. Весною Сулак и притоки не вскрылись, не вышли из берегов, томились под черным льдом, пока он не растаял. Не капнул дождь за весну, сухую и знойную. Реки разорвались на озерца, разлученные потрескавшимися перешейками.
По-юношески горячая и безысходная тоска давила Саурова, обрезала скулы, накрепко спаяла спекшиеся широкие губы, накопила в глазах сумеречность. Сам не знал, по женщине ли маялся или от какого-то вывиха в душе. Один раз увидел Ольгу — внезапно вынесло вешним ветром из-за угла конюшни, пальто внакидку, слетело с одного плеча. Навильник сена так и вывалился из его рук. Отсиделся, угомонил жаркую сомлелость зернистым под соломой снегом — ел, пока не одеревенел рот. И до этого случая не искал с нею встреч, а теперь положил себе избегать ее за версту.
Хлеборобы глаза проглядели на зарю — к дождю или зною горит небо красным-красно? Облачко-то с платок бабий величиной, а и на него хоть молись — капни! Пятерней лазали в землю: в горячей золоподобной земле умирали всходы. В западинах еще держались на грани жизни и смерти, но и те плакали сухо, без слез.
Даже роса не выпадала ящерице напиться. Хоронились в траурных трещинах земли, красными ртами дышали тяжело. Пыль выедала исхудалой, истомившейся скотине глаза, по ревущим мордам коров — вилюжины от слез.
Вечерней зарей горюнился Сила вместе с Андрияном Толмачевым на теплых камнях Беркутиной горы, свесив ноги над птичьими норами. Андриян сутулил плечи, опустив руки, как уставший беркут складывает крылья. Пока не подъехали Ахмет Туган, Узюкова и Кулаткин, Андриян, глядя в обморочную степь, говорил как бы самому себе невеселый стариковский вздор, как сам же с усмешечкой сказал. Вроде бы не ему, Андрияну, городскому жителю, изводиться душой о земле и хлебе: не уродился в родном краю — выручат Кубань и Сибирь. Без хлеба сидеть не будут. Пошлют по разнарядке сотни шоферов с машинами.
Но почему так скучно и не по себе? Не отлажено самое главное в отношениях. Нет, не его личных отношениях с землей, он недолгожитель, скоро все узлы развяжутся. Как в медовый месяц урбанизма, индустриальная заносчивость спесиво раздувает ноздри, обжигает ли человечество снарядами землю или мчится в летающих, бегающих и плавающих машинах к новым вольностям жизни. Но наступает время, и недороды ли, теснота ли вынуждают людей глянуть под ноги — кого в развеселой жизни затоптали? Оказывается, землю затоптали.
Нынче даже родившийся на десятом этаже, проживший всю жизнь в городских джунглях, в глаза не видевший коровы, даже такой индивидуум временами начинает интересоваться осадками в виде дождя и снега: мол, как они, вовремя выпали? Самые сверхзвуковые стрекозы сами по себе никакой цены не имеют. Машины и колбы — тоже. Главное-то, оказывается, земля и все живое на ней — хлеб, трава, лес, животные, птицы, рыбы. Нового ничего нет в этих словах. Новое, пожалуй, в том, что к земле поворачивается все человечество со всеми своими изобретениями, выдумками и придумками… Даже самые нетерпеливые щеголи и щеголихи, облачившиеся в еще не остывшие наряды из газа и прочей химической премудрости, ныне гоняются за шерстью да льном.