Ольга места себе не находила от его спокойствия, от какой-то новой его приглядки к ней. Филипка не взял на руки, только долго смотрел на него. А уходя, подарил ему игрушку — свистульку в форме загадочного зверька грудного возраста, по мнению Алены, затаившего в себе некую магическую силу привязать сердце Ольги к нему, Ивану. И опять охватил Ольгу переполох, как в ту ночь, когда Иван заявился внезапно. Захворала она непонятной тоскою. А тут еще Агния вдруг встряла…
Вечером, как схлынула жара, на пастбище отбирала Ольга молодых телок на племя и забраковала двух телушек от коров, за которыми ухаживала Агния.
— Все тебе не по душе — люди нашей породы и скотина моя, — сказала Агния. — Давай поговорим, сношенька…
Глянула Ольга в ее глаза, смутилась и затревожилась. До этого ни разу мать Ивана не говорила с нею со дня свадьбы. Сели, вытянули ноги.
— Родила ты — хорошо! Рожать надо. Душа не должна растаять, как соль… Господи! Сколько крови потеряли… Я сама девчонкой на тракторе, без теплых штанов, просквозило меня, продуло. Я никогда уж не буду матерью, Оля… Сама виновата… мужа оговорила, а чужого встретила титьками вперед, окаянная. Сгубила я не одну жизнь… С тех пор смута крутит-вертит, нет счастья родным… С Иваном-то долго жила?
Застигнутая врасплох, Ольга легко призналась:
— Не жила вовсе.
— А дите-то от кого же?
— Не скажу.
— Значит, все у тебя впереди — и тайна, и страдание, коли не готова еще к покаянию… По лугам я шла, присела под бересклетов куст, поплакала, вспомнила, как ты дитем под тем кустом спала, а матушка твоя личико твое укрыла белым, в горошинку платком.
— Да ведь мати моя умерла, как только родилась я. Алена, должно быть, платком-то укрывала меня.
— А кто бы ни укрывал, да не сберег… Луна-то тогда была широколицая, как сквородочное мурло…
— Ну и бормотунья… — Ольга отодвинулась от Агнии, с обмиранием и издевкой осведомилась: — Может, укажешь, как быть мне? Будущее видишь?
— А ты нет, что ли? Не видишь? Вся одежа будущего выкроилась, наживлена, а прострочить легко. Удивительная будет жизнь у человека: один сеять, девяносто девять ртов сыты. Встанут утром и не знают, что бы придумать, какое заделье найти? На бляжах голышом валяться надоело, кидать и пинать ногами мячик — тоже скушно. На Луне уже были. По чужим бабам и мужикам набегались. И от сытости и смурого студеного согласия затоскуют до полной потери себя…
— А если я не хочу?
— Мало не хотеть, Оля. Посуровее к себе и людям надо бы… в себя уходить, а там уж никто не достанет человека… Держалась бы Ивана. Он познал в самом себе ту пристань неуязвимую.
— Один он пристань-то нашел или и бабенка ему пособляла где-нибудь в хлебах?
— Молоденькая, а бессовестная. В себя идут люди самородные, с цветами в душе, они и без табунения знают, что с собой делать. Летайте, шумите, трещите моторами, ракетами. Я пригнусь, пусть уши зарастут лопухами, очи отгородятся лесом, садами и полями от грохота железного, от света атомного. Смерть-то научная, железная, химическая в молоке коровы и даже в молоке матери затаилась. Одна старушка видела будто в горлаче, в молоке, змеят этих новоявленных! Тоненькие, как капроновая ниточка, и все смеются над человеком, Сами тоненькие, как проблеск, а улыбятся, смеются — во как! — Агния развела руки.
— Слушай, не занесет тебя в яму с такими-то предсказаниями? Как ты на свете живешь, если всему этому веришь?
— Ты лучше спроси тех, кто живет без всякой веры. Тебя я зову не к себе, а к тебе же. Не я твою душевную горницу украшаю, а ты сама. Себе поверь, а не им.
— А ведь красивая ты… а? И что это Мефодий не разглядел тебя?
— Статью быть ладной — родителев подарок. На своем поле обязан работать человек — в душе своей. Свинцовый дождь похлестал по душе.
— А что, если ты власть взяла над Иваном? Из какого хочешь рукава ветер пустишь, твердоверка ты… Ох-хо, Агния Федоровна, испортила ты Ивана…
Но Агния не слушала Ольгу. Тихо, на грани прозрения или безумия, говорила она, догоняя взглядом отхлынувшую на закат сутемь:
— Гостеба затянулась, а лошадь моя вопрягу. Задлилась ночь, а лебедь кыкал — звал на озере…
— И что ты за человек, — со злостью сказала Ольга, даже гордясь, что не понимает эту темную женщину.
— Я говорила вам о земном, и вы не поверили. Как же поверите, если скажу вам о небесном? Манит зарево за шихан, а там двое: у одного-то морда исполосована косым смехом, а другой ласковый и спокойный.
— Да к чему туман пускаешь, Агния Федоровна?