— Знаете, мистер Олдридж, — отдышавшись сказала она, — я рада, что покидаю эти стены.
— Правда? Почему? — спросил Александр без интереса.
— Они начали отравлять моё сознание.
Странное воздействие произвело на Александра сказанное миссис Эльтон. Было в её словах что-то настолько цепляющее, что незамедлительно откликалось болью в сердце. Слишком знакомое ощущение, но откуда оно взялось, он не знал.
Остаток дня прошёл для Олдриджа в томительном ожидании скорейшей встречи с Софией. Не в силах сосредоточиться на работе, он то и дело поглядывал на фамильные карманные часы, подаренные отцом на пятнадцатилетие. Стрелки на них словно не двигались. Словно время смеялось над ним.
Солнце, что так радовало днём, начало раздражать — от ослепительного света было не скрыться. Александр лежал на кровати, покрытой тёмно-зелёным покрывалом, и, закрыв глаза, вслушивался в тишину. Старый дом жил своей жизнью. Через трещины оконной рамы уныло просвистывал ветер. Половицы, дыша, скрипели под тяжестью стен. С потолка, покрытого старинной, местами облупившейся штукатуркой, с известной одной лишь природе закономерностью осыпались белые хлопья.
Через час или около того хлопнула входная дверь. Половицы пуще заскрипели под тяжёлыми шагами, вскоре заставивших петь каноном деревянные ступени лестницы. В соседней комнате, где жил Пол Голдман, послышался осторожный шорох, и через миг дом ожил по-настоящему.
Александр совсем заскучал в одиночестве, потому решил навестить соседа. Первым, что бросалось в глаза в комнате Пола, — это большой изумрудного цвета ковёр. А затем, уже внутри, письменный стол перед окном, где в беспорядке лежали исписанные листы бумаги и стоял чемоданчик с патефоном, проигрывающим музыку.
— Извините за беспорядок, мистер Олдридж, — протараторил Голдман, в спешке убирая вещи со стула на кровать, где уже лежала добротная кожаная куртка.
Александр махнул рукой и заговорил:
— Это мне нужно извиняться за своё утреннее поведение.
Интонация, правда, вышла отнюдь не виноватой.
— Всякое бывает, мистер Олдридж.
— У тебя здесь очень уютно, — подметил Александр, присев на предложенный стул. — Как давно ты в Лаймстоне?
— С весны, сэр.
— И как же ты увезёшь отсюда всё это добро? — удивился Олдридж, обводя рукой всю комнату.
Под «добром», не считая одежды и бумаг, Александр подразумевал пять картин, столько же фото в застеленных стеклом рамках и три небольших гипсовых бюста: Афродиты, Давида и Сократа.
— Ещё не думал, сэр, — не смутившись весело ответил Пол.
Александр обвёл взором стол.
— Любишь бумажки пачкать? — спросил он полунасмешливо, намекая на листы, небрежно лежащие на столе.
Губы Пола растянулись в неловкую улыбку и после раскрылись в вопросительном «а?». Но уже через пару секунд, собирая черновики трясущимися руками, он всё же ответил тихое:
—Наверное…
Олдриджа от всей души повеселила реакция соседа.
— Ты не переживай — это юмор такой. Что пишешь? Прозу или стихи?
— Стихи…
— Удачно?
— Как знать? — Пол пожал плечами и убрал все листы в ящик. — Я могу сколько угодно хвалить или бранить свои строфы, но какой в этом толк, если их никто, кроме меня, никогда не читал?
— Что ж, твои слова вселяют в меня надежду на лучшее. — Александр подошёл к гипсовому Сократу, стоящему на тумбе у кровати, взял его в руки, повертел и продолжил: — Знаешь, имелся у меня один сослуживец, до ужаса озабоченный рифмой. Так он считал себя едва ли не Шекспиром! Притом рифмы его были настолько кривыми и банальными, что казались даже неплохими. «Абсурд!» — скажешь ты, и я соглашусь. Но тогда только он, его нелепые строки и необузданное самомнение нас и веселили. Да… Если так подумать, он просто зря переводил бумагу.
— И что с ним стало? — поинтересовался Голдман ободрившись.
— Вроде… видел пару раз его каракули в газете. Впрочем, они могли принадлежать не ему, а совсем другому гению.
Патефон смолк, щёлкнул и снова запел — ноктюрн сменился вальсом.
— Тоскливо… — прокомментировал Александр, насмешливо пожав плечами.
Пол дёрнулся в сторону чемоданчика, но тут же остановился, передумав.
Самодовольная улыбка скрылась за маской скуки. Александр подошёл к соседу поближе и, сощурив глаза, заговорщически произнёс:
— Расскажи-ка мне, Пол, что-то интересное про приют.
Голдман задумался.
— Интересное… — протянул он. Вдруг лицо его просияло, и он воодушевлённо начал: — В сентябре…