Отчего-то ему хотелось, чтобы именно эта женщина стала первой, кто узнает его имя в этом глухом захолустье. Однако она не торопилась ни принять рукопожатие, ни представиться. Глаза её проницательно сузились, и Александр нервно улыбнулся.
Порывшись в кармане пальто, женщина достала ключ, вставила его в ворота, провернула три раза и, потянув их на себя с несвойственной для девиц силой, открыла. Александр тотчас убрал руку.
— Проходите, мистер Олдридж, — нараспев пригласила она. Щёки и лоб её чуть порозовели, а взор наконец смягчился. — Меня зовут София, — представилась она и всего на миг неожиданно смело обхватила руками ладонь Александра, легонько сжав её.
Холод мягкой кожи вскружил ему голову. Это ощущение — точно след от чернил — не покидало его до самого входа. И только когда дверь захлопнулась, он нашёл в себе силы смахнуть наваждение.
Пусть снаружи Святая роза не обладала архитектурными изысками, внутри она напоминала настоящий лабиринт. Входная дверь сразу вела в стену не толще письменной доски, за которой раскинулся длинный, но узкий коридор с ведущей наверх широкой деревянной лестницей. Лен вновь трусливо вцепился в болотную юбку, в то время как остальные мальчишки кинулись врассыпную, скрываясь в западной части здания. Продвигаясь всё дальше внутрь, Александр, словно боясь вновь очароваться, почти не слушал и не смотрел на Софию.
— Тут у нас проходят занятия арифметикой, — сказала София и указала на дверь справа от лестницы. — Кстати, сейчас миссис Эльтон проводит урок. Не хотите заглянуть?
— Нет, спасибо, — ответил Александр и натянул губы в приветливой улыбке. — Пожалуй, не сегодня.
Тем не менее, несмотря на предрассудки о непослушании и хамстве сиротских детей, из-за двери не доносилось ни звука.
Наверняка многие учителя пожертвовали бы чем угодно, лишь бы вымолить у того, кто организовал столь беспрекословную дисциплину, этот недостающий секретный ингредиент. Александр точно бы не поскупился. Впрочем, тайна эта никогда ей не являлась для любого, кто жил и работал в приюте. Вскоре она перестала быть ей и для Александра.
Уже ступив на лестницу, он невольно вздрогнул и замер от прорезавшего тишину, словно рёв паровоза, женского голоса:
— Неверно! Всё неверно! Чёртовы дети! Ни на что не годные! Для вас даже навоз на ферме убирать будет недостижимой задачей!
— Ничего себе! — удивился Александр и незаметно покосился на Софию, желая увидеть её реакцию.
Лицо её было всё таким же бесстрастным — только губы сжались в чуть более тонкую линию. Встревоженный Леонард уже сидел на её руках, и глаза его наполнялись слезами.
После последующих убедительных постулатов женщины, которые вслух мог произнести разве что умалишённый, за дверью стало будто бы ещё тише. Всего на несколько секунд Святая роза замолчала, пугая унылым беззвучием, и тут же заполнилась прерывистыми всхлипами. Александр заспешил подняться, пытаясь отделаться то ли от раздражающего источника звука, то ли от навязчивого липкого страха личного слабодушия. Он знал, что не обязан сострадать этим детям и уж тем более любить их, но и никогда не задумывался, что они, как никто другой, нуждались в этом ежеминутно.
На втором этаже София объяснила, как пройти в кабинет сестры Марты, заведующей приютом, и, успокаивая Лена, пошла в противоположную сторону. Александр проводил её задумчивым взглядом, а затем, блуждая по серым коридорам и невольно размышляя о нежном голосе, нашёл нужную дверь. Белые стены комнаты напоминали стены госпиталя. Да и сам кабинет казался стерильно пустым. В центре его стоял большой письменный стол и два стула друг напротив друга, на одном из которых сидела монахиня в чёрно-белой рясе. Женщина, обладающая непривычной взору строгой красотой, выглядела немногим старше Александра. Серые глаза её были пусты, циничны и отталкивающе равнодушны.
— Мы ожидали вас ещё вчера, мистер Олдридж, — сказала она с холодной улыбкой и, оценивающе осматривая мужчину, указала рукой на стул перед собой.
Оставив чемодан у двери, Александр присел на стул.
— Я не успел на поезд. Прошу простить меня за это недоразумение. — Стоило ему заговорить, как красивое лицо монахини вспыхнуло, а затем потеряло всякие краски.
То, что он сказал, действительно было так. Накануне отъезда он, напившись до беспамятства, проспал весь день и, проснувшись после заката, поклялся себе больше никогда не пить. Виноватым он себя, конечно, не считал. Родители как-то нарекли юного Олдриджа бессовестным. Александр же считал себя человеком, опирающимся не на внутренние, а на внешние ориентиры. Вот почему упрёк сестры Марты был для него не более чем пустым звуком.