Поцелуй, будто живительная влага засушливым летом, наполнял Александра силами и каким-то потерянным, давно забытым трепетом. Он настойчиво прижимал Софию к себе, желая почувствовать её всем телом, чтобы убедиться: она не плод его разыгравшегося воображения. Он ненавязчиво дотрагивался до всего, чего мог дотянуться: до собранных в прическу гладких волос, до мягкой, почти неосязаемой кожи, узких плеч и талии, подпоясанной ремешком.
Вскоре одних прикосновений становилось мало, и Александру захотелось посмотреть на это великолепие, что так легко досталось ему. Он осторожно разорвал поцелуй и открыл глаза. Ужас перехватил дыхание: на него смотрело морщинистое лицо старушки Сьюзен. Но стоило моргнуть — и оно вновь превратилось в томное лицо Софии. Новый, более откровенный поцелуй стёр из памяти пугающее видение, и только встревоженное сердце напоминало о нём. Пальчики Софии принялись расстегивать пуговицы на рубашке одну за другой, пока та не разъехалась по бокам, обнажив тонкую хлопковую безрукавку. Александр вновь чуть отстранился, стремясь стянуть с Софии кремовый свитер, но с каждым открывающимся сантиметром тело становилось старчески дряхлым и пятнистым. А когда свитер наконец слетел, перед ним сидела плотоядно улыбающаяся старуха, пугающе похожая на Сьюзен. За спиной её рождалась бездна, моментально разрастающаяся с каждым сбивчивым вдохом.
Испуг был настолько силён, что происходящее Александр едва ли мог счесть за бредовый сон. Что есть силы он отпихнул от себя Софию и, не оборачиваясь, побежал прочь из комнаты, прочь из дома. Не разбирая пути, он мчался по безлюдной деревне, пока ноги его наконец не подкосились, и он не упал на дорогу, потеряв сознание.
Лаймстон озарило белой вспышкой, небо грохнуло, точно разъяренный медведь, и дождь полился на землю нескончаемым потоком. Под Александром начала собираться лужа, но он этого не замечал. Как и не замечал стопившийся вокруг себя народ. Среди них особенно выделялся молодой мужчина. Одетый в строгий костюм, он выглядел старше своих лет. В чёрных глазах его искрилась насмешка, лицо, напротив, оставалось серьёзным.
— Помогите мистеру Олдриджу, — из толпы раздался женский голос, нежный и властный одновременно.
Мужчина обернулся, вперил в женщину колючий взгляд и неестественно широко заулыбался.
— Конечно, поможем.
Партия только началась, но уже обещала быть незабываемой.
Глава 5. Ещё не сатана
Всё, что у него осталось — это пустота и мрак. Он больше не чувствовал боли, страха или сожалений. Бессмысленная жизнь, бессмысленный мир и такая же бессмысленная борьба за то, что в будущем вновь безжалостно разрушат.
К чему было цепляться за тонкую ниточку иллюзорной надежды на спасение? Да… Лучше было бы закончить невыносимую пытку и уйти в небытие. Это было бы правильным выбором.
— Назови своё имя.
— …
Слова будто тонули в раскалённой смоле, оставаясь беззвучными, немыми.
— Назови настоящее имя.
— …
— Ты англичанин или немец?
Тишина.
— Bist du Deutscher?Нем. «Ты немец?»
— …
— Что ты делаешь в …
— …
— Ты …
Будто не спав всю ночь, Александр Олдридж очнулся около полудня. Издалека доносилась до боли знакомая мелодия, из-за чего он беспомощно поднял руку и помахал ей, пытаясь остановить раздражающие звуки. Не помогло. С трудом он разлепил веки и обнаружил себя на кровати. Грязная рубашка неприятно липла к телу, штаны же вовсе отсутствовали. Всё тело нещадно ныло, мышцы гудели, словно после забега, а правая щека неприятно саднила. С сухих губ слетело жалобное «остановите музыку», но едва ли кто его услышал. Смирившись, Александр перевернулся на бок и прислушался. Певец в роли несчастного Орфея пел о внезапной потере своей жены Эвридики, о скорби, о суровом роке и надежде на воссоединение в раю.
— Она и здесь меня преследует… — пробурчал он и застонал от бессилия.
Голова раскалывалась на части. Попытавшись подняться, Александр с грохотом свалился с кровати и, распластавшись на полу, остался так лежать. «Почему именно Орфей? — размышлял он. — Этот Голдман такой же дурак, как моя мать». Стоило ему о ней вспомнить, как перед глазами возникло извечно печальное лицо и тёплая полуулыбка, за которой она скрывала многолетние страдания.