Арию сменил жуткий хор фурий. Всякий раз вспоминая эту несчастную женщину, Александр спрашивал себя: могла ли она стать хоть чуточку счастливее, не будь её сын бесчувственным выродком? Улыбалась ли бы она по-настоящему?
В дверь несколько раз постучали.
— Мистер Олдридж, у вас всё в порядке? — послышалось из-за неё. — Я слышал шум.
Александр узнал голос соседа, но отвечать не торопился. Пол снова постучался, теперь более настойчиво.
— Вот же доставучий, — прошипел он и, кое-как поднявшись, открыл дверь.
Румяное лицо Голдмана выглядело не на шутку взволнованным. Интересно, на что он был готов пойти, если бы дверь не открылась?
— Ты чего, поэт? — удивился он, натянуто улыбнувшись. В тот же миг правую щёку сковало болью.
— Я переживал. Думал, вы упали с кровати.
— С чего бы мне с неё падать? — Александр осторожно прикоснулся к саднящей коже.
Смущённый, Пол отвёл взгляд.
— Вам бы скорее умыться и обработать рану спиртом, иначе может случиться заражение.
— Что ещё посоветуешь, поэт? — пренебрежительно процедил Александр.
Не растерявшись, Голдман разгорячённо ответил:
— Я бы посоветовал вам завязывать с вашей пагубной привычкой. Разве дети достойны опухшего, трясущегося от похмелья и, прошу прощения, валяющегося в луже учителя? Если да, то... — он замялся. — То вы своей цели добились.
— Боже! Дети, дети… — Александр прикрыл глаза и до боли сжал переносицу. В голове его прояснялось, а негодование соседа понемногу становилось понятным. — Благодарю, Пол, — произнёс он сухо. — Ты прав. Учитель должен подавать исключительно хороший пример.
Когда звуки патефона стихли, дом вновь замолчал. Александр спустился в ванную и наконец посмотрел на себя в зеркало. В отражении его встретило вздутое, отёкшее лицо. Бритвенный порез разросся, над ним появилась новая ссадина, глаза заплыли. Волосы с засохшей на концах грязью торчали в разные стороны.
Отражение — уже такое привычное, что не вызвало в Александре каких-либо чувств. Сев в ванную и включив горячую воду, он уткнулся лбом в сложенные на коленях руки. События вчерашнего вечера, подобно кадрам на плёнке, начинали потихоньку проявляться в памяти. Первой, конечно же, вспомнилась София — очередная игра воображения. Тем не менее Александром всё ещё ощущались её властные прикосновения, неровное дыхание, обжигающее щеки. Он помнил каковы на ощупь её губы — мягкие, напористые, без устали целующие его; её струящиеся волосы и нежную кожу. Всплыли и слова: лекарство, серьёзная штучка, повелительное — пейте. Дальше же, за границей страстных поцелуев, скрывалась лишь бездонная пропасть.
От переполняющих противоречий голова словно была готова взорваться. Чем София опоила его? Что произошло на самом деле? Казалось, что ответ лежал на поверхности, но всякий раз ускользал подобно воде через пальцы.
Неизвестно сколько времени прошло прежде, чем Олдридж перестал терзать себя думами о Софии. Теперь он полулежал в маленькой ванной. Вода остыла, но холода не было. Она касалась обнажённой кожи ненавязчиво, почти невесомо, как воздух, и Александр ощутил, что засыпает.
В дверь настойчиво постучали.
— Мистер Олдридж, вы здесь? — голос миссис Мёрфи донёсся до Александра глухим эхом.
Он не отвечал — просто не хотел этого делать. Домовладелица дёрнула дверную ручку.
Выпустив с шумным выдохом скопившуюся злость, Александр крикнул в ответ:
— Да, миссис Мёрфи. Вы что-то хотели?
— Выходите скорее — мне нужно с вами поговорить.
Через пять минут Александр выполз из ванной. Миссис Мёрфи встретила его на кухне и предложила присесть.
— Так о чём вы хотели со мной поговорить? — без интереса спросил он, но пытаясь сохранить вежливый тон.
— А вы будто не знаете? — отчего-то язвила она, сузив глаза.
— Не имею ни малейшего представления.
— Не дерзите мне, молодой человек! — хлопнув ладонью по столу, взвизгнула миссис Мёрфи.
Александр удивлённо выгнул бровь, из-за чего морщина на его лбу стала глубже, и примиряюще поднял руки.
— Миссис Мёрфи, - сказал он, - примите мои искренние извинения. И, прошу, скажите, что я сделал не так?
— Мистер Олдридж, вы же учитель! Как вы можете так себя вести? — Голос домовладелицы сквозил разочарованием, однако маленькие глазки горели известной лишь ей хитростью.