Игра слов выстроена на соединении двух слов: «Old» — старый, «Breech» — что в более ранние века означало «ягодицы». Такое значение можно найти в работах Шекспира и некоторых других писателей и драматургов, творящих до 19 века..
Тех, кому удалось увидеть лицо Александра в тот момент, можно назвать настоящими счастливчиками! Возмущение сдавило его горло, из-за чего лицо, перекосившееся хмурой гримасой, быстро приобрело алый оттенок. Обезоруженный и изумлённый он смотрел на торжествующего Эдгара, и мало помалу осознавал простую истину. Этот сорванец не понравился ему с первой минуты не из-за того, что он ненавидел непослушных детей, а лишь из-за того, что видел в нём себя. Обиженным на весь мир и на себя.
По классу, словно весенний ветерок, коснувшийся молодой листвы, зашуршали возбуждённые разговорчики. Никто не мог понять: что такого в том, что Эдгар неправильно произнёс фамилию учителя?
Александр быстро взял себя в руки и, как ни в чём не бывало, продолжил урок. Немного помучив Эдгара у доски, он получил неохотный, однако верный ответ. Молли же, всё это время не оставлявшая надежды, что её наконец спросят, расстроенно упала на тетрадь, больше не поднимая головы.
Следующие два урока Александр провёл согласно выстроенному плану. Вжиться в шкуру учителя стало для него одной из самых простых задач. Было ли это врождённым чутьём или многолетней насмотренностью, он знал наверняка, как следует развернуть ход занятия, чтобы завлечь детей, где стоит похвалить, а где проявить строгость. Про утренний провал он предпочитал не думать.
После обеда его ждал последний урок, а значит, первый рабочий день подходил к концу, и он наконец-то смог бы поискать Софию.
Кабинет заполнился быстро, пожалуй, слишком быстро. Не так давно ступившие на сложную школьную тропу первоклассники, ещё не прознавшие о шалости и дерзости, тихонько расселись по своим местам, и только одна парта оставалась свободной. Александр пробежался взглядом по списку в поисках отсутствующего ученика и остановился на имени — Леонард Эшкрофт.
«Не тот ли это Леонард, что таскается за Софией?» — вспомнил он и вышел из кабинета.
Недалеко от кабинета он их и встретил. София ободряюще обнимала всхлипывающего Лена и умоляла его пойти на урок. Она не смотрела на приближающегося Александра, но когда взглянула, сердце его пронзилось ещё большей долей сожаления. Затравленные небесные глазки напугали его больше, чем те злополучные глаза из окна. Стушевавшись, он больше не смел сделать и шага в сторону, где стояла она, проводя невидимую границу между Добром и Злом.
— Пойдём, Леонард, — тихо сказала София и подвела ребёнка к этой незримой границе, более ничего не сказав.
Безмолвие резануло нутро отчаянием. Вместе с уходом Софии в Александре оборвались последние ниточки веры, где она помогла бы стать ему лучше. Вязкое и липкое одиночество вновь протянуло свои лапы, сжав в объятиях, будто тугой кокон.
Леонард, перестав лить слёзы, с опаской посмотрел на опечаленного учителя и стеснительно вымолвил:
— Мистер Олдрейдж… мисс София сказала мне, чтобы я извинился перед вами.
Та же игра слов, только на этот раз прибавка «Rage» означает «ярость»
Александр точно вынырнул из волн саморазрушения и невольно хмыкнул.
— За что, Леонард?
— За то, что назвал вас сатаной.
Губы Александра превратились в тонкую линию.
— Из-за чего ты меня испугался? - спросил он немного погодя.
— У вас… - Лен вдруг замялся, к глазам его вновь подступили слёзы.
Александр, присев на корточки, снисходительно тронул его за плечо.
— Хорошо, Леонард. Не говори, если не хочешь. Я, может, и похож на сатану, но совсем не злой. Веришь? - Добрая улыбка озарила лицо учителя, и Лен неуверенно кивнул.
Оставшись один в опустевшем кабинете, Александр ещё долго стоял перед окном, смотря в бескрайнюю зелень хвойного леса. В мыслях всё вертелись слова Леонарда, о которых он забыл, да вряд ли когда-либо вспомнил бы. Ощущая на кончике языка горечь их смысла, он бы хотел воспротивиться ей, отвергнуть, как отвергал многое, но от истины уже было не скрыться.
— Похож на сатану… — повторил он вслух, удивляясь, как точно ребёнку удалось подобрать такое сравнение.
«А, может, так и есть, — продолжил он меланхолически рассуждать, но теперь в уме. — Может, мою душу нельзя спасти».
Ему не верилось, что так легко произошло то, что описывала прошлым днём миссис Мёрфи. Чем больше он думал, тем яснее для него становилось безразличие к судьбе той, что стала для него решением всех проблем. Чувство, казавшееся некогда восхищением и влюблённостью, оказалось неудовлетворённой страстью, желанием заполучить недоступное. Желанием получить новые ощущения. София должна была стать пешкой в его руках, а симпатия к ней была лишь приятным дополнением, мимолётно затуманившим взор.